Рука на Стекле - Джон Гришэм

Лес утром был другим. Стволы стояли иначе, и Мэтью чувствовал это спиной, затылком, тем местом между лопатками, где кожа всегда знала раньше головы. Сосны расступались на полшага шире, чем вчера. Мох под ногами был сухим. Он принимал стопу и отпускал, не хлюпал, не чавкал.

За ним — Сандра. Босая, красная нитка на запястье. Она не смотрела под ноги. Смотрела в спину Мэтью: на куртку, которая висела мешком, на левое плечо, ниже правого, на руки, которые он держал перед собой, будто раздвигал невидимые ветки.

За Сандрой — Лиз. Рюкзак не взяла, руки пустые. Шла быстро, почти наступала Сандре на пятки, дышала через рот.

Анна. Игла в пальцах, без нитки. Шла и смотрела на иглу, как на компас. Металл ловил свет, которого не было, и бросал блики.

Марта последней. Кружку не взяла — впервые. Руки висели вдоль тела, пальцы шевелились: считали что-то или отсчитывали, или просто двигались, потому что остановиться значило признать, что она идёт туда. Куда все. К тому, что Марта назвала словом, которое язык не хотел произносить.

Никто не говорил. Слова кончились ещё вчера, у ручья, когда Мэтью сказал: «Завтра. Все. Идём.» Сандра кивнула. Лиз сжала челюсть. Анна положила рубашку на пень. Марта перестала считать воду.

Тропы не было. Мэтью шёл туда, куда вчера показала Марта — туда, где стволы смыкались, где лес густел так, что между соснами не проходила ладонь. Он раздвигал ветки, кора царапала пальцы. Сандра зацепилась курткой за сук, ткань треснула. Сук царапнул ступню. Она не остановилась, дёрнула, пошла дальше.

Десять минут. Двадцать. Мэтью сбился не со счёта — с направления. Лес кружил, стволы повторялись. Та же берёза с ободранной корой. Тот же камень, поросший мхом с одной стороны. Тридцать. Сорок. Лес держал. Но он шёл. Ноги помнили. Тело знало дорогу, которую голова забыла.

Он остановился.

Перед ним стояла стена.

Воздух, ставший твёрдым. Мэтью протянул руку. Пальцы коснулись. Холод. Гладкость такая, что не за что зацепиться подушечке. Как поверхность, с которой срезали всё лишнее и оставили только плоскость.

Стекло.

Огромное. От земли до того места, где кроны уходили в серое небо. Не бликовало, не отражало. Глаз скользил и соскальзывал. Мэтью моргнул. Посмотрел ещё раз. Стекло было. И его не было. Он видел его только потому, что знал, где искать. Потому что Марта сказала. Потому что язык наконец сдвинулся.

За стеклом был лес. Тот же. И не тот.

Трава. Зелёная. Не серо-зелёная, не мёртвая — зелёная. Как в апреле. Как в тот апрель, когда они пришли сюда. Когда К. сняла ботинки и сказала: «Я хочу чувствовать землю.» Свет тёплый. Не серый. Тёплый, с желтизной, как из окна, которое забыли закрыть на закате.

И костёр. Живой. Пламя жёлтое, с рыжими языками, дым поднимался и таял. Огонь.

У костра сидела она.

Мэтью перестал дышать. Воздух остановился в горле и не пошёл дальше. Застрял.

К.

Она сидела на бревне. Ноги подогнуты. Руки на коленях. Волосы собраны назад, выбиваются пряди у висков. Та же куртка. Те же руки. Она держала чайник. Наливала воду в кружку. Медленно. Как делала всегда. Пар поднимался. Белый. Тонкий. Таял.

К. подняла голову.

Посмотрела на него.

Просто посмотрела — так смотрят из окна, когда кто-то наконец подходит к двери. Долго ждали. Терпеливо. И вот — шаги на крыльце.

Её губы шевельнулись. Медленно. Отчётливо. Без звука. Стекло не пропускало голос. Или голос не нужен был. Мэтью читал по губам. Каждое слово. Каждую букву.

«Пей, пока тёплый.»

Он упал.

Ноги подогнулись, тело пошло вниз, колени ударили о сухую землю, и боль была где-то далеко, за стеклом собственного тела. Он смотрел на неё. На её руки. На чайник. На кружку, которую она поставила. На пар, который таял и не таял. На всё, что он помнил. На всё, что выбрал вместо неё.

— Нет, — сказал он. Голос треснул на середине. — Нет. Ты не там.

К. не ответила. Смотрела. Ждала. Как всегда, ждала. Пока он нальёт. Пока он скажет. Пока он решит.

Сандра закричала.

Один звук. Короткий. Вырвался из горла, из груди, из живота — из того места, где три года лежала тишина. Удар. По стеклу. Кулак. Костяшки. Боль. Не почувствовала. Ещё. Ещё. Ладонь. Пальцы. Грязь на поверхности. Полосы. Кровь. Не почувствовала.

— Открой! — хрип. Слово сломалось на втором слоге. — Открой! Она там! Живая! Ты видишь! Она живая!

Стекло не дрогнуло. Не зазвенело. Не треснуло. Стояло. Холодное. Гладкое. Принимало удары и не отвечало.

Лиз схватила её за запястье. Пальцы впились. Сандра дёрнулась. Лиз держала.

— Убери руки.

— Пусти! Она там!

— Убери. Руки. — Голос Лиз был ровным. Тихим. Страшнее крика. — Это не поможет. Ты разобьёшь пальцы. А она останется там.

Сандра замерла. Кулаки разжались. Кровь на стекле. Четыре полосы. Она смотрела на них. На свои руки. На Лиз.

— Я хочу понять, — сказала Лиз. — Как пройти. Не разбить. Пройти.

Анна подошла. Медленно. Встала перед стеклом. Подняла руку. Приложила ладонь. Не ударила. Положила. Плотно. Пальцы расставлены. Пятка прижата.

И отдёрнула. Прижала к груди.

— Тёплое, — сказала она. Посмотрела на свою ладонь. На пальцы. На них ничего не было. Ни ожога. Ни следа. Но она чувствовала. — С этой стороны тёплое.

Мэтью поднял голову с мха. Посмотрел на Анну. На её руку. На стекло, где только что была её ладонь. И увидел. Отпечаток. Пять пальцев. Пятка. Не Анны. Другой. Меньше.

Марта стояла в двух шагах. Смотрела. Руки вдоль тела. Пальцы двигались. Считали.

— Три, — сказала она. Тихо. Себе. — Пауза. Две.

Тишина. Она смотрела на стекло. На К. На огонь. На пар.

— Четыре, — сказала Марта. — Пауза. Три.

Все обернулись. Марта никогда не ломала ритм. Никогда. Три. Пауза. Две. Всегда. Сто семнадцать дней. А сейчас — четыре. Три. Другое. Новое. Она сама не поняла. Просто вышло.

За стеклом К. встала. Поставила кружку на пень. Тот же пень. Те же кружки. Она взяла другую. Налила. Поставила рядом. И отступила.

На её место вышел ребёнок.

Босой. Куртка мешком. Грязь на ступнях спеклась коркой. Красная нитка на запястье. Три витка. Узел. Он подошёл к стеклу. Остановился. Посмотрел на них. На Сандру. На Мэтью. На Лиз, которая всё ещё держала чужое запястье. На Анну, которая прижимала ладонь к груди. На