Рука на Стекле - Джон Гришэм

— А если она права? — спросил Мэтью. Тихо, чтобы Анна не услышала. — Если это приманка. Если мы завтра пойдём к стеклу и не вернёмся.

Сандра посмотрела на него. На ожог. На пальцы, которые были согнуты даже сейчас, когда руки висели. На глаза — серые, потёртые, как ткань, которую слишком долго мяли.

— А если она не права? — сказала Сандра. — Если мы не пойдём и капля упадёт и ничего не будет. И мы останемся здесь. Навсегда. С пятнадцатью кружками и холодным чайником.

Мэтью не ответил. Повернулся к плите. Не ставил чайник. Стоял. Смотрел на металл, на облупившуюся краску, на ручку, повёрнутую влево.

Анна сидела у своей палатки. Игла в пальцах. Нитка тянулась от запястья к ткани — серая, тонкая, почти невидимая. Она не поднимала головы. Не слушала. Или слушала и не реагировала. Пальцы двигались сами. Вход. Выход. Вход. Выход. Стежок за стежком.

Лиз прошла мимо неё. Рюкзак на плечах. Тень упала на Анну, на ткань, на иглу. Анна не подняла глаз. Лиз не сказала ни слова. Прошла. Тень ушла.

Анна шила.

Она не знала, что шьёт. Не помнила, когда начала. Пальцы помнили. Они двигались так, как двигались три года назад, когда она шила платье для К. Тот же стежок. Та же длина. Тот же наклон иглы. Но ткань была другая. Маленькая. Серая. С воротником, который не вмещался в ладонь.

Игла вошла в последний раз. Анна обрезала нитку зубами. Посмотрела на то, что держала.

Рубашка. Детская. Серая. Воротник прошит красной ниткой. Не потому что хотела. Потому что пальцы выбрали. Красная нитка была единственная, которая осталась. Или не единственная. Анна не знала. Она просто взяла её.

Она встала. Подошла к пню. Положила рубашку рядом с кружками. Не на сам пень — рядом. Красная нитка на воротнике ловила свет и не отдавала.

Никто не посмотрел. Никто не спросил.

Анна вернулась к палатке. Села. Взяла иглу. Без нитки. Держала. Металл грелся в пальцах.

Лиз вернулась через три часа.

Она вышла из леса так же, как вошла — быстро, не оглядываясь. Но медленнее. Ноги шаркали. Рюкзак висел на одном плече. Руки в грязи — не в свежей, в засохшей, тёмной, с кусочками коры. Она не отряхнула. Не отмыла. Подошла к пню и села.

Мэтью стоял у плиты. Посмотрел на неё. Не спросил. Не сказал «я знал». Смотрел.

— Лес не кончается, — сказала Лиз. Голос ровный, плоский. — Я шла три часа. По реке. На север. На восток. Я пробовала всё. Стволы сжимаются. Тропа заворачивает. Та же расщеплённая берёза на развилке. Я выходила на ту же поляну. Три раза. Ту же. С тем же пнём. С теми же кружками.

Она замолчала. Посмотрела на свои руки. Провела ногтем по ладони. Кусочек коры отвалился.

— Я остаюсь.

Сандра сидела у пня. Не обернулась.

— Я остаюсь не для вас, — сказала Лиз. — Не для тебя. Не для Мэтью. Не для кружек и чайника. Я остаюсь для себя. Потому что если уйду и не дойду — значит, я не существую. А я существую. Я здесь. Я сижу. Я дышу. И этого достаточно.

Сандра кивнула. Один раз. Не повернула головы.

Лиз налила воду в кружку. Выпила. Одним большим жадным глотком. Поставила кружку на пень. Посмотрела на каплю. На тринадцатую кружку. На то, как она висит.

Не сказала ничего.

Вечер лёг на поляну медленно, воздух стал тяжелее, и дыхание стало слышнее.

Они сидели. Кто где. Мэтью у плиты. Сандра у пня. Лиз у своей палатки. Анна у своей. Марта у ручья.

Никто не говорил.

Сандра смотрела на каплю. Она дрожала сама. Тонко, мелко. Никто не касался. Нижняя вытянутость стала длиннее. Ещё вчера она была короткой, округлой. Сегодня — острая, вытянутая, готовая.

Сандра не отводила глаз.

Мэтью подошёл. Сел рядом. На расстоянии ладони. Посмотрел на каплю.

— Она дрожит, — сказал он.

— Вижу.

— Она упадёт.

— Не сегодня.

— Откуда ты знаешь?

Сандра не ответила. Она не знала. Чувствовала. Как чувствовала дыхание сына. Как чувствовала, когда пауза слишком длинная. Капля ещё держалась. Ещё цеплялась за керамику. Тонкой плёнкой. Поверхностным натяжением. Тем, о чём говорила Лиз. Физикой.

Но не только.

Ночь пришла. Костёр догорел. Угли тлели — красные, глубокие. Никто не подбросил дров. Никто не встал.

Сандра сидела. Смотрела. Капля дрожала. Мэтью сидел рядом. Не касался. Был. Его дыхание было ровным. Слишком ровным.

Марта подошла к пню. Бесшумно. Встала. Посмотрела на каплю. Считала. Губы двигались. Потом сказала:

— Завтра.

И ушла. Села у ручья. Опустила пальцы в воду. Не пила. Держала.

Тишина.

Капля дрогнула. Сильнее. Сандра подалась вперёд. Пальцы сжались на коленях. Мэтью задержал дыхание.

Капля вытянулась. Ещё на миллиметр. Нижний край стал острым. Тонким. Готовым оторваться.

Секунда.

Две.

Три. Пауза. Две.

Капля не упала.

Она дрогнула в последний раз. Замерла. И на мху, под кружкой, проступило пятно. Тёмное. Влажное. Маленькое. Не от капли. Капля была на месте. Висела. Держалась. Но влага просочилась. Сквозь трещину — новую, тонкую. Сквозь керамику. Изнутри.

Как слеза сквозь закрытый глаз.

Сандра смотрела на пятно. На каплю. На свои руки. Красная нитка на запястье пульсировала. Не от крови. От чего-то другого. От того, что было за стеклом. За лесом. За ста семнадцатью днями.

Мэтью увидел пятно. Посмотрел на Сандру. На её лицо. На её глаза — сухие, широкие, не моргающие.

— Она не упала, — сказал он.

— Нет.

— Но протекла.

Сандра кивнула. Протянула руку. Коснулась мха. Пальцы стали влажными. Холодными. Она поднесла их к лицу. Понюхала. Не вода. Не чай. Пахло железом. И чем-то сладким. Переспелым. Ягоды, которые никто не собрал. Весна, которая застряла между стволами.

Она убрала руку. Посмотрела на кружку. На каплю, которая висела. На трещину, из которой сочилось. На букву «К» на соседней кружке. На рубашку Анны, лежащую на мху. На красную нитку на воротнике.

Завтра они пойдут к стеклу.

Завтра капля упадёт. Или не упадёт.

Завтра всё будет иначе.

Сандра не знала, что именно. Знало только пятно на мху, которое росло. Медленно. По миллиметру. Трещина, которая идёт от пальца к небу.

Она не спала. Никто не спал.

Капля висела.

И ждала.

ГЛАВА 15. СТЕКЛО

Мэтью шёл первым — не потому что хотел, а потому что остальные шли за