Смутное время - Николай Иванович Костомаров

прибыли к Ярославлю; там пристало к ним ополчение ярославское и вышло с ними к Москве в начале марта, под начальством Ивана Ивановича Волынского, оставив в городе другого Волынского со старыми дворянами. В Романове к ним пристало и романовское ополчение под начальством князя Василия Пронского. Они все вместе прибыли в Ростов, и тут соединилось с ними ростовское ополчение под начальством Федора Волконского. Из Ростова пошли на Переяславль.

Переяславцы приняли их с образами и примкнули к ним. Отсюда с новоприбывшими они шли на Александровскую слободу, на соединение с владимирцами и нижегородцами. Тут напал на них отряд, посланный из Киржача, где стоял князь Куракин. Они разбили его и наловили пленников[941].

К Ляпунову в Рязанскую землю весь февраль стягивались ополчения украинских городов, войско его было очень велико. Но главная сила украинского восстания заключалась в казачестве. Заруцкий в наборе войска действовал с тою же казацкою широтою, с тем же взломом общественного строя, как некогда Болотников. В грамоте, написанной от имени князя Трубецкого, которым руководил Заруцкий, призывались люди боярские крепостные и старинные, всем обещалась воля и жалованье, как и другим вольным казакам[942]. Таких-то пособников не страшился набирать Ляпунов[943]. В начале марта Ляпунов двинулся в Коломну.

В продолжение этих двух месяцев, когда происходил сбор всего русского народа и поход под Москву, в самой Москве одушевление, оживлявшее всю Русскую землю, стало выражаться смелыми поступками. К Гонсевскому явились дворяне и обыватели московские[944].

«Мы терпели притеснения от твоих людей, – говорили они, – они ругаются над святынею, не уважают службы Божией, в образа стреляют, наших людей бьют, в дома наши насильно врываются; казна царская тратится, земля наша истощается, каждый месяц большие деньги платятся, чтоб содержать шесть тысяч ваших людей, а выбранный нами царь не приезжает; народ скорбит, думает, что король хочет разорить, а не устроить нашу землю, говорит, что король, по своему крестному целованию, нам сына своего не пришлет».

Гонсевский отвечал им: «Вы сами смотрите, чтоб не подать повода к несчастию, а о нас ничего дурного не думайте; у короля есть свои дела в королевстве, а как он их окончит, то и пришлет сына своего, так, чтобы сохранить честь и славу как польского, так и русского государства. Надобно прежде, чтобы Смоленск сдался, чтобы потом ему, королю, не иметь спора с сыном своим. А я со своей стороны буду просить, чтобы молодой царь прибыл как можно скорее; а кто из наших людей станет вам делать обиды, то я таких накажу беспощадно».

– Пусть скорее едет царь, – подтверждали москвичи, – а то народ станет искать другого государя; для такой невесты, как наша Русь, жених найдется.

Польские лазутчики рыскали всюду и приносили злые вести; с каждым днем слух о восстании по русским краям становился для поляков грознее и грознее. Поляки смотрели осторожнее и подозрительнее, а москвичам, по мере больших надежд, труднее было сдерживать свою злобу. Еще было свежо у поляков воспоминание о страшной ночи, погубившей первого Димитрия. «Москвичи народ вероломный, – говорили они, – могут внезапно напасть на нас». Строже стали караулы; все возы, въезжавшие в город, подвергались старательному осмотру, чтобы русские не ввезли в город оружия. Жолнеры присматривались ко всяким сборищам, входили без запинки в дома, где являлось подозрение. «Что же это такое? – говорили им русские. – Разве мы враги ваши?» «Не мешает быть осторожными с вами, – отвечали им поляки, – нас немного, а вас тысячи. Мы знаем, что вы, москвичи, нас не любите. Мы дурного не затеваем и не будем ссориться с вами: государь нам того не приказывает; вы только сидите спокойно и не учиняйте буйств, а нас бояться вам нечего». Прислушиваясь к толкам, поляки услыхали, что москвичи так поговаривали между собою: «Теперь еще пока их немного, а что как прибавится у нас этих лысых голов? Разве не видно, что у них на уме? Они хотят нас под собою держать и овладеть нами со временем. Мы выбрали польского королевича не на тот конец, чтобы всякий безмозглый поляк помыкал нами… а нам, московским людям, пропадать пришлось! Король, старая собака, целый год не будет пускать к нам своего щенка. Если он к нам теперь не хочет приходить, пусть навеки себе в своей земле остается. Не хотим, чтобы он был у нас государем; если эти шесть тысяч глаголей добром отсюда не уберутся, то перебьют их, как собак, даром что они так здесь уселись. На них наших семьсот тысяч найдется… стоит только взяться дружно за дело… много можно сделать!» Когда услышали, наконец, москвичи, что восстание охватило почти все города и земли, некоторые до того стали отважны, что собирались толпами, подсмеивались над поляками и задевали жолнеров, когда они проходили отрядами на караул или когда являлись для покупок на рынке. «Эй вы, хари! – кричали им москвичи. – Не долго вам тут сидеть! Скоро собаки потащат вас за хохлы, если добром не выйдете из нашего города». «Смейтесь себе, – отвечали им поляки, – сколько хотите ругайтесь; мы будем терпеть и без большой нужды не начнем кровопролития; а вот вы попробуйте что-нибудь затеять, тогда посмотрите, как мы вас заставим каяться!» Когда поляки что-нибудь покупали, с них брали вдвое. Однажды, по сказанию Буссова[945], 13 февраля, польские шляхтичи послали своих пахолков покупать овса на хлебном базаре, который был тогда за Москвою-рекою на берегу; пахолки присмотрелись, что москвичи покупают овес и платят за бочку талер, и сами то же хотели заплатить. Москвич-торгаш потребовал с поляка вдвойне. Поляк вышел из терпения, начал ругаться: «Как смеешь грабить нас? Разве мы не одному царю служим?» – «Коли не хочешь столько дать, так убирайся; полякам не покупать его дешевле». Поляк выхватил саблю. Москвич пустился с жалобным криком бежать; вдруг бросились на поляка москвичей человек сорок или пятьдесят, с дубьем. Поляк в свою очередь закричал и пустился бежать; на его крик поспешили пахолки; за ними также погнались москвичи. Поляки кричали, будто москвичи убили из них троих за то, что те хотели платить, сколько другие платят. Тогда двенадцать жолнеров, что сидели на рынке, бросились к своим на помощь; произошла свалка, убито было до тринадцати человек. В Москве с обеих сторон поднялась тревога; бежали москвичи, кричали, что поляки бьют их; поляки кричали, что москвичи бунтуют, и готова была разыграться полная битва, но тут прибежал сам Гонсевский с офицерами; разогнали драку, и Гонсевский, в качестве правителя столицы и наместника королевского, говорил такую речь:

«Вы, москвитяне, считаете