Смутное время - Николай Иванович Костомаров

IV. Осада поляков в Москве русскими. – Битвы. – Усиление восстания

Во вторник на Святой неделе приблизился Ляпунов к Симонову монастырю, занял монастырь, заложил свой обоз и окружил его плотным «гуляй-городом». В среду, на другой день, пришел Заруцкий с туляками и казаками и стал о бок Ляпунова по берегу Москвы-реки. Стягивались к столице и другие ополчения, Ляпунов из Симонова монастыря подвинулся к Яузе и Коломенской башне (Деревянного, или Земляного, города[958]). Пришли калужане под предводительством Димитрия Тимофеевича Трубецкого и стали против Воронцова поля; пришли ополчения Владимирское, Костромское, Ярославское, Романовское и стали у Петровских ворот. У Сретенских ворот стал Артемий Васильевич Измайлов, а у Тверских – князь Василий Федорович Мосальский: с ними стали двести стрельцов и троицкие слуги, присланные из Троицко-Сергиевского монастыря под начальством Андрея Федоровича Палицына. Последний привез известительные грамоты от архимандрита Дионисия и келаря Авраамия к боярам и воеводам и всем служилым людям: именем веры и сострадания к разоренной земле русской возбуждали их трудиться на изгнание чужеземных врагов и русских изменников. По известиям поляков[959], у русских воевод и казаков Просовецкого было тогда тридцать тысяч. Земляной город весь был у них в руках.

Городские стены были распределены у поляков таким образом: в Кремле стояли полки Казановского, Гонсевского, как и прежде были там конные сотенные роты Фирлея, Казановского, Голятиновского, Роговского, Гречанина, Абраима и двухсотенная рота Гонсевского, да еще иные роты, и сверх того 1500 немцев. В Китай-городе стоял Зборовский со своим полком, в четырех его ротах было 1200 человек конных. У Неглинной держали стражу ротмистры Соколовский и Струсь; Мархоцкий стоял на Глухой башне, а Млоцкий на следующей за нею башне; у реки Яузы, где стена Китай-города сходилась с Белогородскою, на башне стоял Бобовский; под низом тех двух башен, где стояли Бобовский и Млоцкий, были блогкаузы с орудиями на них. По стене Китай-города, на одной стороне вплоть до Кремля, а на другой до Водяных ворот на мосту, находилась польская пехота. Чертольские ворота и две соседние с ними башни держали немцы пополам с польскою пехотою.

У русских воевод было намерение захватить скорее все белогородские ворота и войти в Белый город. Большое пространство, при малочисленности наличных сил, не давало полякам возможности укрепить все ворота в Белом городе, чтобы не пропустить туда русских.

Шестого апреля поляки вывели войска свои, с тем чтобы дать сражение и выбить русских из занятых ими подгородных слобод. Почти все войско вышло из города, оставили только сторожи по стенам и башням. Русские ударили на поляков с двух боков, поляки побежали к городу, русские погнались за ними. Поляки остановились. Тогда русские побежали сами, чтобы заманить за собою поляков и отрезать от города. Поляки не пошли на уловку и сейчас, как русские побежали, пошли назад к городу. Тогда русские пустились опять за ними в погоню. Поляки остановились. Русские тотчас же, как это увидели, пустились снова бежать, думая хоть на этот раз заманить поляков, но поляки опять не пошли за ними и поворотили к городу[960]. Тем битва и кончилась.

Русские успели захватить в Белом городе ворота Яузские, Покровские, Сретенские, Петровские, Тверские. У Яузских ворот стал Ляпунов, обок его, между Яузскими и Покровскими воротами, расположился князь Трубецкой[961].

У поляков оставались Никитские, Арбатские, Чертольские, да сверх того Водяные к Москве-реке и Пятиглавая башня у моста. Они поставили в воротных башнях пешую сторожу, но не в большом количестве.

Несколько времени враги ограничивались небольшими драками. Без битвы не проходило дня. Поляки делали вылазки, чтобы достать корму для лошадей, дров для топлива и соли для себя. В Белом городе был соляной буян; кругом него все выгорело, а соль уцелела; поляки ходили туда, и русские тоже; там и в других местах враги сталкивались между собою. Случалось, что жолнер залезет в каменный погреб и встретит там русского: оба бросаются один на другого и дерутся до смерти. Толпа русских или поляков заседала где-нибудь в церкви и выжидала толпу противников, чтобы стрелять в нее из окон; иногда за печь сгоревшего дома присядет русский в надежде выстрелить в поляка, который пройдет мимо; за другую печь садился поляк и ожидает также прохожего русского; увидевши друг друга, враги перестреливались из-за печей, бросали одни в других кирпичами. Трупов не хоронили, и по развалинам Москвы была нестерпимая вонь, особенно когда стало тепло. Стаи собак прибегали отовсюду, привлекаемые падалью; слышался по ночам страшный вой их, прерываемый криком караульных с обеих сторон.

Уже в апреле поляки стали нуждаться, писали к Потоцкому и жаловались, что им недостаток в еде и питье. После сожжения Москвы в их руки попадалось столько припасов, что стало бы им на продолжительное время; но поляки бросались только на шелковые ткани да на золотые и серебряные вещи, пили дорогие вина и тешились, что достают даром то, за что обыкновенно платили большие деньги; сберечь мяса, муки, рыбы, солоду никто не думал; даже пиво и горелку проливали с пренебрежением, когда всякий мог пить дорогие вина. В необгоревших погребах было много съестного, и поляки не думали перевезти этого в Кремль и Китай-город; а когда русские завладели Белым городом, все это попалось на продовольствие русскому ополчению. Кроме того, русские получали припасы из разных мест своего отечества, а полякам неоткуда было достать их. Итак, в какой-нибудь месяц после первых дней роскоши они начали уже платить за кружку пива ползлотый, за свиной окорок – 12 злотых, за корову – по 50 злотых[962], а злотый в то время был в шесть или семь раз дороже нынешнего. Очевидно, что с этой стороны перевес клонился явно на сторону русских; вдобавок русские войска беспрестанно прибывали, а поляки оставались в одном и том же количестве.

Бояре и Гонсевский опять принялись за патриарха. Салтыков говорил ему: «Если ты не напишешь к Ляпунову и товарищам его, чтобы они отошли прочь, сам умрешь злою смертью». Патриарх отвечал: «Вы мне обещаете злую смерть, а я надеюсь через нее получить венец и давно желаю пострадать за правду. Не буду писать к полкам, стоящим под Москвою, – уж я говорил вам, и ничего другого от меня не услышите!»[963]

Тогда его посадили в заточение в Чудовом монастыре, приставили стражу и отдали под надзор Мархоцкому. Никто без ведома последнего не смел говорить с патриархом, а самому архипастырю не позволяли переступить через порог своей комнаты. Содержали его дурно, обходились с ним