Смутное время - Николай Иванович Костомаров

Белый город, столько же хотели они сохранить от пожара Китай-город, где было у них пристанище. Те, что занимали Белый город, бегут поспешно в Китай-город. «Сам Бог нам помог, что Москва тогда не бросилась за нашими по следам в ворота», – говорит поляк-очевидец[953]. Принялись тушить. Ксендзы обошли занявшиеся дворы со Св. Дарами. Этой процессии поляки приписывали скорое погашение пожара в Китай-городе.

Наступила ночь. От пожара в Белом городе было светло так, что можно было рассмотреть иголку. Москвичи усердно тушили огонь; раздавались в Белом городе их громкие крики и набатный звон колоколов.

Гонсевский с предводителями держал совет; все в один голос решили, что надобно добиться – сжечь всю Москву. Бояре налегали особенно, чтобы сжечь Замоскворечье. «Хоть весь Белый город выжгите, – говорили они, – не пустят вас стены, а надобно зажечь заречный город: там деревянные укрепления; тогда будете иметь свободный выход и помощь может прийти от короля»[954].

Поляки решили разом жечь и Белый город, и Замоскворечье. В среду, еще до рассвета, вышли из города на лед Москвы-реки две тысячи немцев под начальством Якова Маржерета[955] да отряд польских пеших гусар, да две конные хоругви с зажигательными снарядами. Они увидали, что русские с двух сторон силятся охранить свою столицу. К Чертольским воротам подошел с Коломенским ополчением Плещеев, занял эти ворота, захватил угол Белой стены, доходившей до реки, на стене поставил стрельцов и затинщиков; москвичи стали загораживать улицы, чтобы не давать жечь города. На другой стороне, на Замоскворечье, явилось ополчение Ивана Колтовского, и уже на берегу поставлены были пушки. Вышедший на лед польский отряд отправился по льду к Чертольским воротам, а за ним вслед вышли из Кремля другие жолнеры и стали в боевой порядок на льду. Московские ратные люди оплошали: оставили отворенными Водяные ворота под Пятиглавою башнею, на мосту, построенном для сообщения с другим берегом; этим воспользовались высланные поляки, ворвались через эти ворота в Белый город. Плещеев бежал. Его воины побросали даже свои щиты. Поляки и немцы зажгли церковь Св. Илии, Зачатьевский монастырь и близкие к ним дворы. В это время поставленная на Ивановской колокольне польская стража закричала: «Из Можайска Струсь идет! Москвичи не пускают его под деревянною стеною на Замоскворечье». Гонцы поскакали по льду и приказали тем, которые прогнали Плещеева, идти на другой берег – жечь Замоскворечье и помогать Струсю. К ним послали еще других немцев. Пожар на Замоскворечье принялся очень скоро; жолнеры добрались до деревянной стены и зажгли ее. Стена распадалась. Струсь со своими удальцами бросился в прогалину, кричал: «За мной!», – и его жолнеры перескочили за ним вслед через развалины горящей стены. «Не мы ему помогали, а он, герой сердцем и душой, помог нам», – говорит польский дневник. Ополчение Ивана Колтовского, защищавшее Замоскворечье, разбежалось. Струсь благополучно вошел в Кремль. Замоскворечье запылало на всех концах. После того поляки стали жечь Белый город по направлению к Лубянке. Пожарский со своим отрядом вышел из острожка своего и не давал столицу на сожжение. Битва в улицах была упорная, но огонь заставил русских отступить. Сам Пожарский был ранен и, упавши на землю, горько плакал о разрушении царствующего града, о крайнем бедствии Русской земли. Окровавленный, вопил он: «О, хоть бы мне умереть, только бы не видать того, что довелось увидеть!» Ратные люди подняли предводителя, положили в повозку и повезли из пылающей столицы по Троицкой дороге. Весь его отряд отправился туда же. Это был последний отпор. После того русские не отстаивали столицы. Жители ее, как увидали, что пришедшие к ним на помощь не в силах спасти города, впали в отчаяние и бежали без оглядки, толкая друг друга и падая на снег. Много их пошло вслед за Пожарским к Троице, иные толпились в Симоновом монастыре, иные прятались в слободах, которые еще не были сожжены. Но много было таких, что не успевали убегать и погибали в пламени; иных поляки догоняли и убивали. После того зажигатели доканчивали истребление Москвы беспрепятственно и поздно вечером вернулись в Кремль и Китай-город с полным успехом.

Следующая ночь была светлее прошлой: горел Белый город на всех концах, горело все Замоскворечье; нестерпимый дым душил поляков в Китай-городе, вместе со зловонием от трупов, которые лежали, еще не погребенные, грудами выше человеческого роста, около опустелых рядов.

В четверг поляки дожигали то, что еще не успело сгореть в среду. Бояре, державшие сторону поляков, и теперь сильно настаивали, чтобы не оставить в столице бревна на бревне, чтобы не дать никаким образом оправиться неприятелю короля польского. Оставшиеся москвичи кланялись в ноги полякам и просили пощады. Гонсевский приказал протрубить приказ не убивать никого из тех, которые поддаются. Он велел раздавать москвичам белые полотенца и подпоясываться ими: это был знак покорности, по ним поляки могли отличать покорных от непокорных; заставили москвичей снова произнести присягу Владиславу. Трупы из Китай-города свалили в Москву-реку.

В продолжение трех дней Москва сгорела. Стены Белого города с башнями и множество почерневших от дыма, лишенных стекол церквей, печи уничтоженных домов, каменные подклети и погреба торчали посреди щебня и угольев. Много набрали поляки богатых одежд и утвари в погребах и подклетях. Иной вошел в Белый город в дырявом запачканном кунтуше, а ворочался в шитом золотом и саженном жемчугами кафтане. Оставленные церкви наделили их золотом и серебром. Жемчугу поляки набрали столько, что ради потехи заряжали им ружья и стреляли в москвичей. Добрались жолнеры и до боярских бочек с вином и медами и перепивались на радости. Шел пир на славу после трудов: растлевали девиц, насиловали красивых женщин, проигрывали в карты московских детей для забавы! Но семьсот человек отвлечены были от общего пира и отправились, со Струсем и Зборовским, против Просовецкого, который со своими казаками подходил к Москве. В Великую пятницу[956] они встретились с ним верстах в 25 от столицы. Просовецкий шел под защитою «гуляй-города», то есть за круговым рядом саней с воротами на колесах, а в воротах сделаны были отверстия для стрельбы. За такой подвижной оградой шло казацкое войско. Каждые сани двигали десять стрельцов, и в то же время стреляли из отверстий в воротах, которые укрывали их от неприятеля[957]. Струсь приказал спешиться, ударил на них, прорвал их «гуляй-город». «Никого не берите в плен, всех бейте и колите!» – приказывал сам Струсь. Просовецкий повернул назад, полякам это и нужно было. Струсь не стал его преследовать; довольно было, что отбил его от столицы.