Большевизм и христианская экзистенция - Федор Августович Степун

1904 год. «Изречения мудрости, вследствие извращения культуры… требуют комментариев; рассудок… отвертывается от них, потому что в нем нет данных для уразумения мудрости» (Символизм, стр.29).

1905 год. «Вундт… пытается объединить индивидуальное хотение с индивидуальным представлением в процесс представляющего хотения — процесс, отождествимый с символическим процессом, получающим у нас наглядное применение в символизации (façon de parler мудрости)». (Арабески, стр.110).

1906 год. «Вы (мудрецы) — кометы, безумно–радостные…» «Само бытие за плечами каменеющей истории — искряной, легкий, перистый хвост кометный, прозрачная риза летящего мудреца… Мудрец — крикливая… ласточка, режущая пустоту ночей полетом и песнью весенней» (Арабески, стр.154).

1907 год. «Тут и мистика, и гегелианство, и шеллингианство, и гностика, и символизм — одно, слитое с другим: целая коллекция идей и целая коллекция… цитат, выписок… неужели это так?.. Нет, не так… И идеи Мережковского только видимо сковывают богатство его образов: они преломляют образы, направляя их к одному фокусу. И этот фокус вовсе не идея, а какой–то символический образ» (Луг зеленый, стр.145).

1908 год. «Жить — значит уметь, знать, мочь; уметь, т. е. бороться с тысячелетиями; знать, т. е. видеть образ моих стремлений, будущее; такое знание не есть знание о незнании (методика), но желание личного бессмертия» (Арабески, стр.217).

1909 год. «Живое слово есть семя, прозябающее в душах; оно сулит тысячи цветов… Смысл живой речи вовсе не в логической ее значимости; сама логика есть порождение речи» (Символизм, стр.433).

И т. д.

В 1903 году я определял человеческую мудрость так же, как и в 1909; в 1909 — так же, как в 1912. И в 1903, и в 1912 о наиболее близком для себя credo я писал афористически; и вот почему: «Афоризм позволяет мгновенно окинуть какой угодно горизонт, соблюдая отношение между частями. Афоризм — наиболее тесная форма общения автора с читателями при условии, что автор умело выражается, а читатель — схватывает… Из одного… афоризма можно вытащить больше жемчужин, чем из хорошей тяжелой книги» (Арабески, стр.230). Увы, гносеологи — не антропософы; они не могут понять, что там, где они видят один только хаос, другим, может быть, слышится: «Я для других — нераскрытая загадка». Если окружающим меня людям смутно мерещится невоплощенная глубина жизни, они с невольным трепетом взглянут на меня… Им будет казаться, что я нечто утаиваю от них… Те немногие, которые опередили пережитые и оковавшие нас формы жизни, — те узнают во мне своего тайного друга. Они поймут… что невыразимая тишина нас соединила: там, в бирюзовой, как небо, тишине, встречаются наши души… Я знаю, мы вместе. Мы идем к одному. Мы — вечные, вольные… Тут начинается особого рода символизм, свойственный нашей эпохе» (Луг зеленый, стр.13–15, 1905 г.).

Этого символизма не понимаете Вы, ибо Вы не способны увидеть реальный, ориентирующий центр нашего символизма, нашего афористического façon de parler. Этот façon de parler Вам представляется хаосом; Вы отзываетесь на него неуклюжим, риторическим нападением и сравниваете мой образ выражения с пируэтом жеребца, спущенного с узды; но, если бы это было и так, берегитесь подражать жеребцу; для гносеолога опасно предаться конским пируэтам; вспомните лучше одну русскую пословицу… Коню вольно на зеленом лугу, на том зеленом лугу, о котором я в 1905 году писал: «Россия — большой луг, зеленый» (Луг зеленый, стр.15). И далее: «Верю в Россию. Она — будет. Мы — будем. Будут новые времена и новые пространства. Россия — большой луг, зеленый, зацветающий цветами» (Луг зеленый, стр.17). На этом зеленом лугу ход неокантианского мышления не превратился бы в рачий ход! Оставим сравнение моего façon de parler с пируэтами жеребца.

Вам конечно, как гносеологу, не понять, что афористический образ речи требует большей отчетливости в употреблении образов, нежели для гносеолога — понятий, и что истинный символист, этот par exellence 389 гуманист и антропоморфист (антропософ), сразу сумеет определить, где образ есть мертвая риторическая ритурнель, накинутая на хаос, и где образ этот есть зов, идущий от будущего: «Приди ко мне». И далекий зов его, как заря, проникает в сон, где он сам себе снится. И ему… снится заря и чей–то милый, знакомый голос, зовущий ласковым успокоением: «Приди ко мне, приди, труждающийся. Я успокою. Приди, приди» (Арабески, стр.155). Что же это за зов, который стоит для символиста, гуманиста, антропософа в шелесте афористических словообразований и которого нет для гносеолога (оттого–то хаотически кракает для гносеолога всякое слово живое)? Это вот какой зов: «Возвращается, опять возвращается» (Арабески, стр.127). И далее: «Часто застигнутые в одиноких переулках глубокой полночью, останавливались перед пунцовым огоньком лампадки… И неслись, и неслись грустно–милые сказки и чей–то голос подымался из безвременья». «Я увижу вас опять, и возрадуется сердце ваше, и радости вашей никто не отнимет у вас… Вы не спросите Меня ни о чем» (цитата из ап. Иоанна) (Арабески, стр.128. 1903 г.).

А вы, Федор Августович, не правда ли, спросите?

«Задача моя — остановить внимание на личности Ницше, на том «невыразимом у Ницше, характеризующее его, как «нового» человека… «невыразимое» — не только его, но и «наше»…» (Арабески, стр.83. 1907 г.).

Вы спросите и тут?

«Ницше первый заговорил о возвратном приближении Вечности — о втором пришествии — кого, чего?.. И сказал больше всех не словами, сказал улыбкой — ночной песнью и обручением с Вечностью» (Арабески, стр.83. 1907 г.).

Вы и тут ничего не поймете?

«На религиозную истину Ницше смотрел сквозь призму дали. Даль способна заменить истину и создать фантасмагорию. Он шел от вечных ценностей к вечным ценностям… Отказавшись от вечного голубого храма, он пришел к голубому храму Вечности… Отвергнув старые догматы, стал творить новые. И в его неоконченном творчестве зоркий глаз начинает видеть все те же очертания»… (Арабески, стр.234. 1903 г.). И далее: «Критика ницшеанской морали переносит вопрос о нравственностях к сравнению Лика Христа и Лика Сверх–Человека. Этот вопрос повергает нас в бездну мистических… тонкостей. Тут начинается сокровенность всякого мистицизма, предполагающая известную подготовленность к мистико–психологическим методам исследования» (Арабески, стр.234).

Так я писал в 1903 году.

А в 1912 году я написал следующее: «Мы пошли с Заратустрою в выси сладкого чаянья и мы видели: погиб Заратустра. Не одно ли осталось: именно начать с того места, где кончил он — начать так, как он кончил… чтобы кончить, как начал он: а он начал с… мистерии» (Круговое движение. «Труды и дни». № 5–6). Вот лейтмотив моей для Вас новой по духу статьи. Но только слепой, после приведенных цитат, может утверждать, что слова, сказанные мной в 1912 году, не адекватны словами, сказанным мной в 1903 году.

Впрочем, для гносеолога все возможно: афористический образ мышления для него — глухая стена; и Вам непонятны слова, сказанные мной в 1905 году («Тут начинается символизм,