Большевизм и христианская экзистенция - Федор Августович Степун

свойственный нашей эпохе»), и слова, сказанные в 1904 году («художник не может быть руководителем жизни. Ищешь иного руководителя». Арабески, стр.133), и слова, сказанные в 1907 г. («В сущности путь, на который нас призывает Ницше, есть «вечный» путь, который мы позабыли: путь, которым шел Христос». Арабески, стр.90), и слова, сказанные в 1910 году («Ницше зовет нас оставаться верными земле, а сам продолжал носиться в воздухе; Ибсен тянется в горы, но не может подняться: один зовет другого; одному нельзя жить без другого; оба ведут к безумию, разрывая души наши пополам. Кто–то Третий должен соединить. Кто же Третий?» Арабески, стр.210), и слова, сказанные в 1912 году («Видение на пути в Дамаск мы имели: и грядущее наше мы видели. Что теперь нам скажет грядущее, когда придет его час? и т. д. «Круговое движение»), и слова, сказанные в 1903 г. («Окончательность христианства, новозаветность мысли о конце, неожиданное облегчение и радость, которая содержится в этой мысли — вот свет, запавший нам в душу. Откуда нам сие? За что?» Арабески, стр.129).

Кто обладает человеческим смыслом, тот понимает, что в 1903, 1904, 1905, 1906, 1907, 1908, 1909, 1910 году я говорил все о том же. Но гносеологическое сознание Ваше ничего не видит, не слышит и, простите, «несется вприпрыжку» (Ваше любезное выражение) за афоризмами моей статьи. Привожу выдержку из Вашей статьи–письма: «Вы ежегодно меняете философскую точку зрения и ежегодно оповещаете читающий мир о свершившемся в Вас превращении.

Но нельзя публично жить на авансцене своей личности. У авансцены расположена суфлерская будка…» и т. д. Вы, конечно, поймете, что единственное оправдание Вашим словам — гносеологическая глухота по отношению к словам человеческим.

Г. П. Федотов. Fedor Stepun. Das Antlitz Russlands und das Gesicht der Revolution 390

Эта небольшая, блестяще написанная книжечка двояким образом связана с «Новым градом»: именем автора, одного из его редакторов, и той общностью историко–философских идей, которая его связывает с двумя другими. Об этой связи свидетельствуют и цитаты из их книг в первых главах, дающих схематический портрет старой России: природа, крестьянство, интеллигенция, монархия. Но и здесь, конечно, вклад самого автора весьма значителен, и русский читатель узнает многое из «Мыслей о России», печатавшихся годами в «Современных записках». Такова основная степуновская интуиция русской религиозности, которая непосредственно связывается им с созерцанием русской земли: как бесконечность (максимализм) и бесформенность (варварство). Большевизм для автора есть «псевдоморфоза», или отрицательная форма этой русской религиозности. В анализе русской революции и особенно идей ленинизма, которому посвящена вторая часть, Степун вполне оригинален и вполне свободен от возможного упрека в схематизме. Убийственно вскрыты все парадоксы марксизма в крестьянской революции, дана мастерскими штрихами философия революции, как таковой, с ее гибелью реакционных и революционных идеологий, и даже нарисован конкретный образ большевистской диктатуры первых лет, беспощадный и правдивый. Ярко вскрытые безумия и мнимость революции, как идеологии, не отбрасывают автора в контрреволюционный стан. По–новоградски он борется против большевизма и слева и справа за новую Россию, трезвую и очищенную страданием, призванную к «примирению идей» на почве, удобренной пеплом «идеологий». Нужно ли говорить о мастерстве, с которым написана книга? Тем из наших читателей, кто знает лишь русского Степуна, скажем, что, по–видимому, немецкий язык дает полную меру всех возможностей его стиля. Этот пьянящий кубок, где философские абстракции играют и искрятся с легкостью, не отнимающей ничего у глубокой, порой трагической серьезности, только и возможен для языка Гёте и Ницше. Степун владеет им, как артист и как мыслитель.

Н. Полторацкий. Философ–артист 391

Три тома воспоминаний Ф. А. Степуна, писавшихся им с 1937 по 1948 г. и недавно вышедших в мюнхенском издательстве Кезель («Vergangenes und Unvergängliches. Aus meinem Leben»). охватывают без малого полвека. Это — поданные сквозь призму личной биографии обширные и ярко набросанные полотна русской и иностранной, деревенской, студенческой и общественной, интеллектуальной, литературной и артистической, военной, политической и революционной жизни.

Личность их автора — одна из любопытнейших среди последних могикан дореволюционной России. Своими генеалогическими корнями он уходит в Прибалтику и Францию, бытовыми — в безвозвратно ушедшую дворянско–помещичью Россию, религиозными — в протестантизм и православие, а умственными и духовными — в немецкий романтизм и послекантовский критицизм и в тот комплекс нашей дореволюционной жизни, за которым уже упрочилось имя русского культурного ренессанса начала ХХ века.

В Федоре Степуне, несомненно, есть многое от Ленского: и романтический туман, и гейдедьбергская ученость, и пылкий ум, и исполненная блеска речь и даже длинные артистические кудри. Таким, несмотря на годы, встает он перед нами со страниц своих воспоминаний и с предпосланного им портрета. Присущая Ленскому странность ума компенсируется у Федора Степуна его парадоксальностью, сопутствующей любви к слову вообще и к красному, в частности. Он и сам признается, что был в молодости безусловно эффектным оратором, «т. е. оратором не совсем хорошего вкуса». Эта страсть к талантливым эффектам осталась, в сублимированном виде, и в «Прошедшем и непреходящем». Только к парадоксам «не совсем хорошего вкуса» можно отнести, например, заявление автора о том, что хотя Россия во времена крепостного права страдала меньше, чем в годы коллективизации, Ленин войдет все же в историю в качестве «истинного реализатора Манифеста об освобождении крестьян 19 февраля 1861 г.».

Меньше всего, однако, Федор Степун — политик и революционер. Хотя он и стал в 1917 г., довольно случайно и ненадолго, тем и другим сразу, — связанным с эсерами революционным политиком, но к лагерю русской революционной интеллигенции он по–настоящему не пристал. Находясь очень часто в социалистической среде, Федор Степун видел у марксистов — «неправильность их социологического метода», а у социалистов–революционеров — «отсутствие всякого метода». При этом его, патриотически–убежденного россиянина, отталкивал тот факт, что у русской революционной демократии не было подлинного чувства к образу, душе и судьбе России: «Все помыслы и все страсти были отданы здесь революции, ее закреплению и «углублению»». Когда его преподаватель всеобщей истории балтиец Леберт говорил, что русская история есть не что иное, как деспотизм, ограниченный убийством и смертью, Федор Степун знал, что это ложь, ибо «русская автократия была все же подлинно либеральным режимом». Но он жил в то время, когда в каждой русской семье, начиная с царской и кончая пролетарской, был, под тем или иным покровом, хотя бы один революционер. Захваченный духом времени, этим «таинственным, нигде точно неуловимым и все же сильнейшим фактором мировой истории», Федор Степун с головой окунулся на несколько месяцев в революционную стихию февраля, но очень быстро, — а в «Прошедшем и непреходящем», как будто, и окончательно, — протрезвел. За единичными исключениями, его оценка февральских деятелей и, в