Между миром и мной - Та-Нехиси Коутс

бы тебя арестовать”, - сказал он. Что означает: “Одним из самых ранних воспоминаний вашего сына будет наблюдение за мужчинами, которые изнасиловали Абнера Луима и душили Энтони Баэза, надавали тумаков, дубинок, ударов и сломали вас”. Я забыл правила, ошибка, столь же опасная в Верхнем Вестсайде Манхэттена, как и в Вестсайде Балтимора. Здесь нужно быть безошибочным. Ходить гуськом. Работать тихо. Возьмите с собой дополнительный карандаш номер 2. Не допускайте ошибок.

Но ты человек и ты будешь совершать ошибки. Ты будешь неверно судить. Ты будешь кричать. Ты будешь слишком много пить. Ты будешь общаться с людьми, с которыми тебе не следует. Не все из нас могут всегда быть Джеки Робинсоном — даже Джеки Робинсон не всегда был Джеки Робинсоном. Но цена ошибки для вас выше, чем для ваших соотечественников, и чтобы Америка могла оправдать себя, история уничтожения черного тела всегда должна начинаться с его или ее ошибки, реальной или воображаемой — с гнева Эрика Гарнера, с мифических слов Трейвона Мартина (“Ты умрешь сегодня вечером”), с ошибки Шона Белла, который побежал не с той толпой, со мной, стоящим слишком близко к вырывающемуся мальчику с маленькими глазами.

Общество, почти обязательно, начинает каждую историю успеха с главы, которая приносит наибольшую пользу ему самому, и в Америке эти стремительные главы почти всегда преподносятся как единичные действия исключительных личностей. “Нужен только один человек, чтобы что-то изменить”, - часто говорят вам. Это тоже миф. Возможно, один человек может что-то изменить, но не такого рода изменения, которые подняли бы ваше тело до уровня равенства с вашими соотечественниками.

Факт истории таков, что чернокожие люди не освободили себя — вероятно, ни один народ никогда — исключительно своими собственными усилиями. В каждом значительном изменении в жизни афроамериканцев мы видим влияние событий, которые были вне нашего индивидуального контроля, событий, которые не были беспроигрышным товаром. Вы не можете отделить нашу эмансипацию в северных колониях от крови, пролитой в войне за независимость, так же как вы не можете отделить нашу эмансипацию от рабства на Юге от склепов гражданской войны, не больше, чем вы можете отделить нашу эмансипацию от Джима Кроу от геноцидов Второй мировой войны. История не только в наших руках. И все же ты призван бороться, не потому, что это гарантирует тебе победу, а потому, что это гарантирует тебе достойную и разумную жизнь. Мне стыдно за то, как я вел себя в тот день, стыдно за то, что подвергал опасности твое тело. Но мне не стыдно, потому что я плохой отец, плохой человек или невоспитанный. Мне стыдно, что я совершил ошибку, зная, что наши ошибки всегда обходятся нам дороже.

В этом смысл истории, которая нас окружает, хотя очень немногим людям нравится думать об этом. Если бы я сообщил этой женщине, что, когда она толкнула моего сына, она действовала в соответствии с традицией, согласно которой чернокожие тела считаются второстепенными, ее ответом, скорее всего, было бы: “Я не расист”. А может быть, и нет. Но мой опыт в этом мире показывает, что люди, которые считают себя белыми, одержимы политикой личного освобождения. И слово расист для них вызывает в воображении если не плюющегося табаком болвана, то что — то столь же фантастическое — орка, тролля или горгону. “Я не расист”, - однажды настаивал артист после того, как его засняли, как он неоднократно кричал на хеклера: “Он ниггер! Он ниггер!” Рассматривая сенатора-сегрегациониста Строма Турмонда, Ричард Никсон пришел к выводу: “Стром не расист”. В Америке нет расистов, или, по крайней мере, никого из тех, кого люди, которые должны быть белыми, знают лично. В эпоху массовых линчеваний было так трудно найти, кто конкретно выполнял функции палача, что пресса часто сообщала о таких смертях как о том, что они “произошли" от рук неизвестных лиц.” В 1957 году белые жители Левиттауна, штат Пенсильвания, отстаивали свое право на сегрегацию в своем городе. “Как моральные, религиозные и законопослушные граждане”. группа написала: “мы чувствуем, что мы непредвзяты и не допускаем дискриминации в нашем желании сохранить наше сообщество закрытым”. Это была попытка совершить позорный поступок, избежав при этом всех санкций, и я поднимаю этот вопрос, чтобы показать вам, что не было золотой эры, когда злодеи занимались своим делом и громко провозглашали это таковым.

“Мы предпочли бы сказать, что такие люди не могут существовать, что их вообще нет”, - пишет Солженицын. “Чтобы творить зло, человек должен прежде всего верить, что то, что он делает, является добром, или же что это хорошо обдуманный поступок в соответствии с законом природы”. Это основа Мечты — ее приверженцы должны не просто верить в это, но верить, что это справедливо, верить, что их обладание Мечтой является естественным результатом выдержки, чести и добрых дел. Есть некоторое мимолетное признание плохих старых времен, которые, кстати, были не настолько плохими, чтобы оказывать какое-либо постоянное влияние на наше настоящее. Мужество, необходимое для того, чтобы отвлечься от ужаса нашей тюремной системы, от полицейских сил, превращенных в армии, от долгой войны с черным телом, не выковывается за одну ночь. Это отработанная привычка выкалывать себе глаза и забывать о работе своих рук. Признать эти ужасы означает отвернуться от ярко представленной версии вашей страны, какой она всегда заявляла о себе, и обратиться к чему-то более мрачному и неизвестному. Большинству американцев все еще слишком трудно это сделать. Но это твоя работа. Так и должно быть, хотя бы для того, чтобы сохранить святость вашего разума.

—

Весь рассказ об этой стране противоречит правде о том, кто вы есть. Я думаю о том лете, которое вы, возможно, хорошо помните, когда я усадил вас и вашего кузена Кристофера на заднее сиденье взятой напрокат машины и выехал посмотреть, что осталось от Питерсберга, плантации Ширли и Дикой природы. Я был одержим Гражданской войной, потому что в ней погибло шестьсот тысяч человек. И все же это было замалчиваемо в моем образовании, а в популярной культуре представления о войне и ее причинах казались неясными. И все же я знал, что в 1859 году мы были порабощены, а в 1865 году — нет, и то, что произошло с нами в те годы, поразило меня своей значимостью. Но всякий раз, когда я посещал какое-либо из полей сражений, я чувствовал, что меня приветствуют так, как если бы я был любопытным бухгалтером, проводящим аудит, а кто-то пытался спрятать бухгалтерские книги.

Я не знаю, помните