Уйское пограничье. Книга 3. Христолюбивые воины - Александр Смольников

– Ладно, сын, располагайтесь поудобней к рассказу. А дело было так!

9.2

Воспоминания Прохора о войне

Прохор немного задумался, смотря на распустившуюся веточку вишни. Улыбнулся чуду природы. За две недели до праздника Рождества отец срезал ветку с семью отростками. Потом поставил её в глиняный горшок с водой и разместил в Святом углу. По поверью, если к Рождеству она успевала расцвести, ожидало всю семью счастье и благополучие…

– Даже не знаю, о чём и говорить, – наконец Прохор начал свой рассказ: – Всё как обычно: походы, битвы, война, одним словом, и есть война. Батя, может лучше ты про кайсаков расскажешь, про Пугачёва и деда Афанасия?

– Ну нет, сынку! Взялся за гуж, не говори, что не дюж! Я бы и сам с удовольствием послушал, где ты был, что делал долгие шесть лет! Вот опять же фельдмаршала Кутузова видел, награду от него получил!

– Ну, ладно, слушайте. Как помните, я попал во 2-й шестисотенный полк, где командиром был поручик В. Мельников. Прибыли мы в Пруссию. Занимались больше охранными делами, иногда вступая в стычки. Потом был подписан в мае 1807 года Тильзитский мирный договор. В 1811 году приехал брат Семён. Обрадовались, что будем служить вместе! Но после окончании войны и подписания Бухарестского мирного договора между Россией и Турцией в мае 1812 года М.И. Кутузов, назначенный главнокомандующим, направляясь к Главной армии, взял в охрану себе оренбургских казаков. Попал в охрану к нему и я. Михаил Илларионович ехал на почтовых, а нам было приказано взять только сёдла, меняя лошадей на каждой станции, чтоб быстрей значит.

– Вот-вот, Прохор, – заинтересовавшись рассказом, проговорил Трифон Афанасьевич, – отсель поподробнее давай!

– Как-то, – продолжал приободрённый Прохор, – приглянулся я фельдмаршалу. Ежели что надо ему, «Прохора к Кутузову!» кричат по цепочке! Близкие отношения установились между нами. Хотя где я, урядник? И где фельдмаршал Кутузов?!

– Когда приехали к месту, он меня вызвал и предложил, чтоб к нему шёл на службу!

– А ты, тятя? – Семён смотрел расширенными глазами на отца.

– Так чего я? Говорю, а можно к донцам, к генералу Платову? Диду мой с бабуней оттуда пришли к Оренбургу. Расстроился старик, но выполнил просьбу.

– Ой, зря ты, Семён! – теперь расстроился Трифон Афанасьевич. – Как можна фельдмаршалу отказать?! И шо дальше?

– Вот там, батя, я уже навоевался вволю! – засмеялся Прохор.

Прохор не спеша вспоминал свою историю шестилетнего отсутствия в родном доме. Иногда приостанавливался, что-то продумывая, то возвышал голос, то он становился совсем тихим. Оказался замечательным рассказчиком, о чём и сам не догадывался.

Трифон Афанасьевич при этом то хмурил брови, то лучики радости бороздками ложились на его лицо. У Семёна глаза становились иногда совсем круглыми, а затем превращались в щёлочки. Женщины оказались самыми впечатлительными! Будто какой-то невидимый дирижёр махал своей палочкой, и они, словно в такт, взмахивали руками, обхватывая щёки, закатывая глазки, или вытирали платочками появившиеся слёзы.

В окрестностях села Степного. «Татарская сопка» («Утиный утёс»). (Фото Г.П Дёмина).

Когда же рассказ достиг эпизодов Бородинской битвы, в комнате наступила полная тишина.

– Уже за три дня до начала Главной битвы мы вели тяжёлые оборонительные бои, – увлечённо рассказывал Прохор. – В сражениях 4 сентября у села Гриднева и 5 сентября у Колоцкого монастыря под огнём французских батарей атаковали итальянских конных егерей наполеоновской армии. Я на своём гнедом Соколе летел в первых шеренгах, и только моя казацкая выучка, умение владеть пикой и шашкой оберегали в битве.

Ударили французов на полном ходу, пойдя на них лавой. Проткнув пикой огромного егеря, едва увернулся я сам от удара его соседа саблей. Но оказалось, что это офицер, и у него был пистолет. Пригнувшись к гриве, я направил Сокола на него, и в этот момент прозвучал выстрел. Ваши с Анастасией, мама, любовь, наверное, меня и спасли. Пуля пробила шапку, и это была ошибка француза. Я ошибки не прощаю и его разрубил до самого седла!

Раечка всхлипывала, Пелагея утирала слёзы, Анастасия, представив, что было бы, если бы проклятый офицер не промахнулся, покрылась краской, часто мигая, пытаясь остановить приступы волнения. И лишь Трифон Афанасьевич сидел спокойно, слушая, и только покрасневший шрам через всё лицо говорил о его волнении.

– Так что, батько, мы в этом бою уничтожили три эскадрона!

Трифон Алексеевич хотел было что-то сказать, но Прохор уже шёл в атаку при Бородино…

– Мы сражались на левом фланге батареи генерала Н. Н. Раевского. Через три часа после начала Бородинской битвы, когда французы захватили Семёновские флеши, была дана команда выбить противника с занятых позиций. На земле был ад: взрывы раздавались повсюду, небо заволокло дымом, тучи картечи проносились через шеренги полков. Вокруг крики, стоны раненых. Мы сходу врезались в захвативших флеши французов. И рубили, рубили врага! Он наконец отступил, и в это время рядом со мной раздался взрыв. Основную массу осколков взял на себя мой дорогой Сокол, упавший на передние подкосившиеся ноги. Я перелетел через его голову, и ко мне в этот момент пришло видении Христа. Он остановил кровь, не дав умереть мне, и улетел в небеса, словно облако какое. Потом я очнулся в палате, а рядом стоит фельдмаршал. Он узнал меня, а когда ему рассказали о том бое, о том, как героически сражались казаки, и о моей смелости в бою, Кутузов и наградил меня серебряным крестом.

Дальше рассказывать неинтересно: переезды по госпиталям, боль, кровь, бинты. Спасибо Кутузову за крест, он явился самым большим лекарством для меня! Да и стимулировал врачей на большее внимание к моей скромной персоне, так как куда бы меня ни переводили, слух о моём знакомстве с фельдмаршалом бежал впереди меня.

9.3

Григорий

Свечи перед иконами, прогорев весь вечер, стали совсем небольшими. В это время, что-то в сенках зашумело, в открытую дверь ворвалось облако пара, и среди него в передней показался мужчина с бородой, в казачьей военной форме.

– Сы-но-о-ок! – раздался крик Анастасии. – Сы-но-ок!!!

Анастасия бросилась на шею вошедшего, заливаясь слезами.

Вначале все замерли, потом загремели, заскрипели лавки, и все женщины с криками накинулись на Григория. Только Трифон Афанасьевич степенно поднимался с насиженного места, да Прохор, пересиливая появившуюся боль, прихрамывая на правую ногу, пошёл к сыну. Тот, перекрестившись на иконы, поклонился отцу в пояс. Обнялись…

Пелагея уже ставила столовые приборы с тарелкой внуку.

– Я уж