Юрий Любимов: путь к «Мастеру» - Лейла Александер-Гарретт

У входа на Красную площадь, на стене рядом с часовней Иверской Богоматери, под огромным плакатом «Религия – опиум народа» висело пугало, изображавшее увенчанного терновым венцом Христа с табличкой на груди «Шпион и предатель народа!». В часовне, под распятием, Малапарте увидел прибитую разъяснительную табличку: «Иисус Христос – легендарный персонаж, никогда на самом деле не существовавший…» (Не этого ли доказательства требует Берлиоз от Ивана Бездомного?) На одной из колонн Большого театра, на тогдашней площади Свердлова (ныне Театральной), висел репродуктор. Из него раздавался голос Демьяна Бедного: «Христос не воскрес! Он пытался взлететь в небо, но был сбит доблестной красной авиацией…»

Малапарте вспоминал, что этот голос, как удары плетей, отражался от Китайгородской стены. «Россия – страна страха (La Russie est la pays de la peur), – заключил он, – где все боятся…» При посещении Мавзолея Ленина Малапарте спросил: «Почему вы забальзамировали его? Вы превратили его в мумию…» Ему ответили: «Мы не верим в бессмертие души». Малапарте заключил, что «смерть для коммуниста есть гладкая, компактная стена без окон. Холодный, герметически закрытый сон. Пустота, вакуум… Остановившаяся машина…»

У Любови Белозерской есть еще замечания о Малапарте: «На его счету много острых выступлений в прессе: "Живая Европа", "Ум Ленина", "Волга начинается в Европе", "Капут" и много, много других произведений, нашумевших за границей и ни разу на русский язык не переводившихся. Если судить только по названиям, то они обличают крен влево. Но не всегда было так. Сначала поклонник Муссолини, потом его ожесточенный противник, он поплатился за это тяжелой ссылкой на Липарские острова. Умер он в 1957 году. У его смертного одра – по сообщениям иностранных источников – дежурил папский нунций, чтобы в последний момент он не отринул обрядов католической церкви. Но это я забежала вперед, а пока это обаятельно веселый человек, на которого приятно смотреть и с которым приятно общаться. К сожалению, он пробыл в Москве очень недолго»[12].

После войны Малапарте безуспешно пытался примкнуть к рядам Итальянской компартии. Если верить легендам, сопровождавшим его всю жизнь, партбилет он получил посмертно, а перед смертью принял католичество. Одни обвиняли Малапарте в преклонении перед фашизмом, другие – перед коммунизмом. Многие недоумевали: соответствует ли фактам то, о чем пишет Малапарте? Почему именно с ним случались события, которые не происходили с другими? Ответ простой: настоящий писатель видит в жизни то, чего не замечают другие. Искусство в том и заключается, чтобы увидеть необыкновенное в обычном.

Лучшую характеристику дал себе сам писатель, назвав себя «проклятым тосканцем», ценящим свободу превыше всего: «Только свобода и уважение к культуре убережет Европу от времен жестокости…»

У булгаковского Воланда «правый глаз черный, а левый почему-то зеленый». Думаю, в создании образа Князя тьмы не обошлось и без германского верховного бога войны и победы, повелителя «чертога мертвых» Валгаллы – одноглазого Вотана. Булгаков признавался: «Очень люблю Вагнера». (Любимов же не разделял это пристрастие писателя.) «Последний полет» Воланда с голой ведьмой Маргаритой (в редакции романа за 1934–1936 годы), несущейся в тяжелом бархате, напоминает «Полет валькирий»: «Амазонка повернула голову в сторону мастера, она резала воздух хлыстом, ликовала, хохотала, манила, сквозь вой полета мастер услышал ее крик: "За мной! Там счастье!" Мастер же крикнул Воланду: "Куда ты влечешь меня, о великий Сатана?"»

Сцена третья, «Понтий Пилат». Любимов думает, кого бы взять на роль боевого товарища и охранника Понтия Пилата – центуриона Марка Крысобоя. «Крысобой – это холодный и убежденный палач!» – поясняет он.

Любимов рассказывает ход действия. Пилат едва заметно сжимает виски и повторяет в оцепенении: «О боги, боги, за что вы наказываете меня? Опять она, непобедимая, ужасная болезнь, от нее нет средств, нет никакого спасения… Попробую не двигать головой…»

После этой реплики режиссер советует актеру Матиасу Хенриксону слегка покачаться от боли, но не слишком. Пилат садится и, не глядя, протягивает руку, в которую секретарь почтительно вкладывает кусок пергамента. Пятый прокуратор с гримасой нестерпимой боли бегло проглядывает написанное. Перед Понтием Пилатом стоит Иешуа со связанными руками. Воланд наблюдает за сценой, сидя на кубе.

Пилат тихо обращается к арестованному Иешуа: «Обвиняемый, ты подговаривал народ разрушить ершалаимский храм?» Иешуа пытается сделать шаг вперед по направлению к Пилату: «Добрый человек! Поверь мне…» Пилат его резко обрывает: «Ты меня называешь добрым человеком? Ты ошибаешься…»

Пилат требует к себе Крысобоя. Появляется Крысобой – актер Ян Нюман. Пилат насмешливо говорит ему, что преступник называет его «добрым человеком», и просит Крысобоя объяснить арестованному, как надо разговаривать с римским прокуратором, тут же предусмотрительно добавляя: «Но не калечить…» У Крысобоя в руках плеть, которой он бьет обвиняемого Иешуа. Тот падает от удара на землю. В первых редакциях романа Иешуа называет людей «симпатичными», а не «добрыми».

Любимов просит актеров пройтись по тексту, а тем, кто до сих пор не выучил текст, просто читать реплики.

Привожу подробно весь текст сцены с некоторыми замечаниями режиссера. У Крысобоя перебит нос, поэтому он гнусавит: «Римского прокуратора называть игемон. Других слов не говорить. Смирно стоять. Ты понял меня или ударить тебя?» Иешуа хрипло отвечает: «Я понял. Не бей меня…» Пилат, у которого раскалывается от мигрени голова, больным голосом спрашивает: «Имя?» Иешуа пытается ему ответить: «Мое?» Пилат: «Мое мне известно. Не притворяйся более глупым, чем ты есть. Твое». Иешуа: «Иешуа». Пилат: «Прозвище есть?» Иешуа: «Га-Ноцри». Пилат: «Откуда ты родом?» Иешуа: «Из города Гамалы». Пилат: «Родные есть?» Иешуа: «Нет. Я один в мире».

Любимов подчеркивает, что это очень важная реплика, ее нужно произнести так, чтобы донести смысл одиночества, обреченности и отчаяния Христа. Он-то понимает, что все его ученики и сторонники разбегутся от страха при первой же возможности. «Он один. И некому ему помочь», – говорит режиссер, снова называя Иешуа Христом.

Идем дальше по тексту пьесы. Пилат спрашивает: «Знаешь ли какой-либо язык, кроме арамейского?» Иешуа кивает: «Знаю, греческий…» Пилат не дает ему договорить: «Так это ты собирался разрушить здание храма и призывал к этому народ?» Иешуа оживленно, но потом испуганно отвечает: «Я, добр… Я, игемон, никогда в жизни не собирался разрушать здание храма и никого не подговаривал на это бессмысленное действие».

Окружавшие Пилата, включая его секретаря, удивленно вглядываются в Иешуа. Пилату надоел этот причудливый арестант, он поскорей хочет от него избавиться и спрятаться куда-нибудь в тень: «Записано ясно: подговаривал разрушить здание храма. Так свидетельствуют люди». Иешуа снова торопится с ответом: «Эти добрые люди, игемон, ничему не учились и все перепутали. Я