Юрий Любимов: путь к «Мастеру» - Лейла Александер-Гарретт

жокейском картузике, в клетчатом кургузом пиджачке и таких же кургузых клетчатых брючках, из-под которых видны грязные белые носки. «Так что ты бесись, хулигань, выводи всех из себя, но не забывай о своем истинном рыцарском звании», – наставляет Любимов актера. Матс Бергман спрашивает, почему Коровьев еще и Фагот. Любимов объясняет, что фигура долговязого Фагота напоминает музыкальный инструмент фагот. «Правда, ты у нас полная противоположность – упитанный, и даже слишком».

Бездомному – Юхану Рабеусу – Любимов объясняет, что он – самородок, правда, весьма примитивный, ему не терпится похмелиться, он мечтает о пиве и не соглашается с критикой Берлиоза. Наоборот, он считает: раз у него получилось изобразить Христа убедительным, значит, он все правильно написал. В романе у Булгакова Бездомный – «плечистый, рыжеватый, вихрастый молодой человек в заломленной на затылок клетчатой кепке», в ковбойке, жеваных белых брюках и в черных тапочках. Любимов поясняет, что ковбойка – это летняя рубашка.

Комсомолка Аннушка – Кристина Адольфсон, пролившая подсолнечное масло, – у нас еще и вагоновожатая трамвая в красной косынке. Бледная, как сама смерть, она плюет в микрофон и сочно выражается: «Черт!» («Fan!»)

Злополучная Аннушка была соседкой Булгакова, когда он жил со своей первой женой Татьяной Лаппой в «нехорошей квартире». «Роковая случайность! – восклицает Любимов. – Аннушка разлила подсолнечное масло не где-нибудь у себя на кухне в коммунальной квартире, а на трамвайных рельсах. По воле Воланда Миша Берлиоз попал под колеса трамвая. Он предсказал советскому писателю-атеисту, что ему отрежет голову девушка-комсомолка. Не обошлось, конечно, без каверзных шалостей Коровьева, но, так или иначе, Берлиоз лишился своей головы. Аннушка хотя и не член воландовской свиты, но убийство Берлиоза – дело ее рук! Вот какая злодейка эта Аннушка! Во времена Булгакова по Москве ходил трамвай "А", который москвичи ласково прозвали "Аннушкой". Булгаков все брал из жизни. Видите, какая связь: трамвай, Аннушка, смерть Берлиоза…»

Первая жена Булгакова, Татьяна Николаевна Лаппа, вспоминала такой случай из их совместной жизни в «нехорошей квартире»: «А на той стороне коридора, напротив, жила такая Горячева Аннушка. У нее был сын, и она все время его била, а он орал. И вообще, там невообразимо что творилось. Купят самогону, напьются, обязательно начинают драться, женщины орут: "Спасите! Помогите!" Булгаков, конечно, выскакивает, бежит вызывать милицию. А милиция приходит – они закрываются на ключ и сидят тихо. Его даже оштрафовать хотели»[10]. Как пишет Булгаков об Аннушке в романе, «где бы ни находилась или ни появлялась она – тотчас же в этом месте начинался скандал».

В Музее Булгакова в начале двухтысячных годов появилась фотокарточка этой самой скандальной Аннушки. Ее полное имя – Анна Павловна Горячева. Фотографию прислал в музей правнук, отыскавший в архивах фотографию своей прабабки – злополучной Аннушки, которая проживала в коммуналке на Большой Садовой, 10, в квартире 50. Михаил Афанасьевич, приехавший в сентябре 1921 года покорять Москву, прожил здесь с Татьяной Николаевной до 1924 года. Это еще одно подтверждение тому, что не только рукописи, но и фотокарточки иногда являются из прошлого.

Мне вспомнился отрывок из «Записок на манжетах» Булгакова, имеющий отношение к уничтоженным рукописям: «Я начал драть рукопись. Но остановился. Потому что вдруг, с необычайной чудесной ясностью, сообразил, что правы говорившие: написанное нельзя уничтожить! Порвать, сжечь… От людей скрыть. Но от самого себя – никогда!» Это – прелюдия к знаменитой фразе Воланда о том, что рукописи не горят…

В перерыве в кафе мы встретили знаменитого шведского актера и режиссера Аллана Эдвалля – одного из любимых артистов Ингмара Бергмана. В фильме «Жертвоприношение» Аллан играл мистического почтальона Отто, названного Тарковским в честь актера Анатолия Алексеевича Солоницына (его имя по паспорту – Отто). Мы обнялись, расцеловались. Я представила Аллана Эдвалля Любимову. Юрий Петрович раскланялся: «Как же, как же, помню вас в фильмах великого Бергмана "Фанни и Александр", "Девичий источник" и других…» Аллан засмеялся: «У меня в копилке более четырехсот работ в театре и кино. Кстати, после войны я учился в Королевской школе драматического искусства…»

Юрий Петрович встал в очередь за чаем и бутербродом: в Швеции – демократия, независимо от занимаемой должности, все стоят в очереди. Но однажды Любимов возмутился: в очередях он в Советском Союзе настоялся. Я подумала, что, скорее всего, не он, а его жены стояли в очередях.

Аллан тепло вспоминал время съемок «Жертвоприношения». Он очень ценил Андрея Тарковского, даже его непривычный для шведов метод работы, когда актер становился частью природы, интерьера, частью общего замысла картины. «Мы же все взращены на методе Станиславского, а Андрей разбил этот миф. Трудно было поначалу переварить его стиль работы, но он заразил нас своим гигантским талантом».

Я помню, как старался Тарковский выбивать из актеров все их штампы. Актеров крайне раздражало, когда на общем плане видны были лишь их силуэты со спины, а Тарковский требовал, чтобы они играли так, будто он снимает их крупный план. И они старались выполнять его требования.

Когда к нам подошел Любимов с чаем и бутербродом, я сказала Аллану, что к методу работы Юрия Петровича актеры Драматена тоже пока еще привыкают. «Как же, как же, – усмехнулся Аллан, – наслышан». Мы почему-то вспомнили о белых носках и сандалиях, на которых настаивал Тарковский для почтальона Отто в фильме «Жертвоприношение». Любимов заметил, что у нас в спектакле Коровьев тоже в белых носках, только не в чистых, а в грязных. «Это же нечистая сила! Ей надо соответствовать и в одежде».

Аллан пригласил меня в свой театр на Brunnsgatan, 4, на постановку «Эдипа» Софокла. В этом театре Аллан Эдвалль проработал вплоть до своей смерти в 1997 году.

Спускаясь в репетиционный зал, Любимов сказал, сокрушаясь: «Вот бы нам такого актера! Он создан для нашего спектакля!» Что правда, то правда – Аллан внес бы в любую роль интригующий, захватывающий рисунок.

После репетиции Юрий Петрович принялся распекать Аниту Брундаль за то, что администрация Драматена украла у него целых два дня. До подписания контракта ему обещали репетиции по вечерам, но обманули. Анита – наш Пудель – дама не робкого десятка. Она тоже повысила голос и заявила, что это вранье, никто ему такого не обещал. Любимов мог делать все что угодно у себя в театре, но не в Швеции. «Актеры тоже люди!» – в сердцах закричала она, добавив, что у некоторых из них по вечерам спектакли. Юрий насупился: его обвиняют во вранье. Но тут же стал просить Аниту перенести премьеру на январь, на что она твердо сказала: «Нет».

Костюмер и сценограф Ян