Римская история и Плутарх - Алексей Борисович Егоров

B. C., IV, 12–50) дает ярчайшую картину предательства ближайших родственников, включая жен, детей и близких к хозяевам либертов (lbid., IV, 16–20), равно как и уравновешивающий их перечень примеров родителей, жен, детей, братьев, рабов и либертов, спасающих проскриптов ценой собственной жизни или гибнущих вместе с ними (lbid., IV, 15; 37–51).

П. Жаль отмечает небывалый ранее рост пессимизма, охватившего римское общество, всеобщее смятение, мысли о «злом жребии», усиление эсхатологических настроений и желание бежать от мира и людей[71]. Наши источники, как правило, рисуют глобальные картины кризиса, рассматривая судьбы государства, политических партий и их лидеров и больших социальных групп, но они показывают и то, что эта трагедия складывалась из трагедии отдельных народов, городов, общин, деревень, отдельных семей и людей. Эта эпоха была отмечена хищениями, грабежами и жестокостями в провинциях, как во времена собственно гражданских войн, так и во времена относительного «мира».

Такие факты иногда «проскальзывают» среди сообщений историков (Саллюстий, Аппиан, Плутарх, Флор, Веллей Патеркул), а еще более — в речах и письмах Цицерона. Большая трагедия гражданской войны, складывалась из множества мелких, преодолеть которые было особенно трудно.

Римские писатели сетуют по поводу женской эмансипации. Женщина действительно (часто вынужденно) получала большую экономическую, правовую и бытовую свободу, все чаще встречаются браки, когда жена не переходит под власть мужа[72], и, если мы часто даже не знаем имена жен ведущих римских политиков и principes V–III вв. до н. э., то II–I вв. до н. э. дают нам немало образованных, независимых, сильных женщин высшего света, как матрон, становившихся фактическими главами семей (мать Гракхов Корнелия или мать Цезаря Аврелия), так и светских львиц типа Клодии, участницы заговора Катилины Семпронии, матери Брута Сервилии или знаменитой Фульвии, жены Клодия, Куриона и Марка Антония. Трагедия была не в эмансипации, а в том, что, хотя женщины не служили в армии, не заседали в сенате и, казалось бы, не играли никакой роли в «официальной политике», они были такими же участницами и жертвами гражданской войны, как и их отцы, братья, мужья, сыновья или внуки.

В этой духовной катастрофе, не менее ужасающей, чем катастрофа в экономике, политике и социальной жизни, Рим сумел выстоять, и, вероятно, основными факторами выживания стали религия, мораль и культура. Народные массы упорно придерживались древних культов, а религиозная реставрация, задуманная Цезарем и реализованная Августом, была вызвана общей потребностью всех общественных слоев. Многие верования «народной религии» вызывали сомнения и скепсис у образованных римлян, однако до откровенного атеизма дело не дошло, и большинство римских философов (за крайне редким исключением) предпочитали переосмысливать религию на новой философской основе. Появляется противопоставление religio (осознанной веры образованного человека) и superstitio (суеверий простых людей), веривших в чудеса, оракулы, приметы и тому подобное, однако, при всем их различии, эти мировоззрения сосуществовали, и, как отмечает Е. В. Державицкий, философия, которую «сначала изгоняли, затем согласились терпеть, как неизбежное зло, стала теперь опорой римской религии»[73]. Римские философы были государственниками и считали религию необходимой с точки зрения поддержания существования государства и общества.

Цицерон, Варрон, а позже Вергилий, Гораций и Овидий разъясняли римлянам суть их религии и призывали верить в богов, считая это залогом выживания общества и отвращения гнева высших сил (Cic. Pro Q. Rose., 16; Pro Font., 12–13; 16; 20; Pro Cluent., 68; Cat., I, 13; III, 8–10; Pro Mil., 30; In Vat., 6; 13; 15; Verr., V, 1, 2–3; De domo, 13–14; 40; 42; 54; De har. resp., 5; 9; 10; III, 5, 6; De leg., II, 8, 24; Hor. Odes., III, 2; IV, 6; Verg. Georg., II, 490)[74].

Политика в области религии была гибкой: принимая меры против нетрадиционных культов и особенно против неверия и откровенного нарушения религиозных норм, римляне поддерживали религию в целом; большинство верований народов Империи, включая греческий и фракийский культы Диониса, малоазийский культ Великой Матери, культ Изиды и иудейский культ Яхве, относились к числу «дозволенных» (licita), а единство Империи поддерживалось общим толерантным отношением к ее верованиям, что также стало основой политики Цезаря.

Римляне были очень хорошо знакомы с греческой философией, и, видимо, уже в середине II в. до н. э. в Рим проникают учение Платона и теории Карнеада и Клитомаха, возглавлявших в то время Новую Академию. В I в. до н. э. в Риме появляются и представители основных учений эллинистической эпохи, стоицизма, эпикурейства и учения киников.

Свидетельством этого является трактат Цицерона «О природе богов». В первой из книг он приводит мнения греческих философов VI–IV вв. до н. э. от Фалеса Милетского, Анаксимена, Анаксимандра и Пифагора до Платона, Аристотеля и Феофраста, переходя затем к изложению мнений основных философских школ своего времени, эпикурейцев (Cic. De nat. deorum., I, 17, 44–19, 49), стоиков (II, 29, 73–30, 77) и последователей Новой Академии. Наиболее популярным среди римской элиты становится учение стоиков, исходившее из доктрины единого разума и единого божества, Юпитера, отца богов и людей, управителя и устроителя миропорядка, чтимого всеми народами. Мир стоиков — это единая «республика» богов и людей, которая являет собой связь между земным и небесным, а добродетель основана на любви к людям.

Как отмечает Е. М. Штаерман, идея человека, стоящего «по ту сторону добра и зла» была чужда римлянам[75], а в центре их мировоззрения оставался Рим, подчиняющий народы к их же благу, служение Риму, совпадающее со служением человечеству и вселенской общности людей и богов, история Рима как эталона, общей пользы, как выражения общих коллективных связей римского гражданства, римские добродетели, позволяющие человеку исполнить свой долг перед общиной на том месте, в той роли, которая выпала ему на долю (т. е. соблюдение все того же геометрического равенства), повиновение установленным нормам и законам, культивирование iustitia»[76]. Вероятно, эта прочность традиционных и консервативных ценностей в сочетании с национальной и религиозной толерантностью и была одной из причин выживания Рима в трагических событиях I в. до н. э. Разрушение происходило, но римляне не допустили создания «идеологии разрушения».

После диктатуры Суллы, а особенно во времена Цезаря, вырабатывается стойкая неприязнь римлян к гражданской войне. Угнетенные классы, рабы, провинциалы, простые крестьяне строили планы «всеобщей справедливости» и «светлого будущего», которые были характерны для провинциальных и рабских восстаний (от Аристоника до Спартака), однако постепенно общество, от Рима до отдаленных провинций, начинает понимать, что единственным «светлым будущим» является мир, мирное развитие и процветание экономики и культуры. После тяжелейшего кризиса 133–78 гг. до н. э. начинает постепенно нарастать общее понимание, что гражданские войны, кризисы и конфликты приведут общество к гибели.

Ответом на этот запрос стала «политика милосердия» Цезаря, насколько