Петербург. Белая ночь и чёрный дым - Велес Богов

Дима, дежуривший на крыше котельной, заметил его первым. Свистнул. Маша выбежала из барака.

Слава, шатаясь от усталости, подошёл к забору. Его лицо, покрытое грязью и царапинами, расплылось в улыбке.

– Нашёл, – хрипло сказал он. – Они есть. И они ждут нас.

И пока он рассказывал всё, что видел и слышал, а Дима и Маша слушали, не перебивая, впервые за долгое время в их глазах вспыхнул не просто огонёк надежды. Вспыхнула перспектива. Не просто выживать день за днём, а жить. Пусть в новом, жестоком мире, но среди людей. С шансом на завтра.

Дима, выслушав, кивнул.

– Значит, собираемся. Берём только самое необходимое. Оружие, медикаменты, инструменты. Всё остальное – оставляем. Может, вернёмся когда-нибудь.

– А если банда придёт, пока нас не будет? – спросила Маша.

– Пусть приходит, – Дима пожал плечами. – Пусть берут консервы и старые одеяла. Мы берём с собой главное – друг друга. И шанс.

Они начали собираться, торопливо, но без суеты. Слава, несмотря на усталость, помогал. Он смотрел на базу, которая стала им домом на эти короткие, страшные недели. На могилы за забором. На лес, который теперь казался не только угрозой, но и путём.

Они загрузили «Ниву». Дима сел за руль, Маша – на пассажирское сиденье, Слава – на заднее, с пистолетом на коленях, на всякий случай.

Двигатель зарычал. «Нива» тронулась, оставляя позади базу «Восход», их первую крепость в этом новом мире.

Они ехали на восток, к реке, к мосту, к людям. К будущему, которое было не гарантировано, но которое теперь хотя бы существовало где-то на горизонте.

Слава смотрел в окно на мелькающие деревья и думал о том, что Алиса, наверное, была бы ими горда. Они не сдались. Они не стали монстрами. Они нашли способ остаться людьми. Даже если для этого пришлось пройти через кровь, смерть и предательство собственных идеалов.

И в этом, возможно, и заключалась самая трудная победа – не над зомби, не над бандитами, а над тьмой внутри себя. Победа, которая давала право идти дальше. К рассвету.

Глава 12. Осколки

«Нива» продиралась сквозь последние километры леса, словно сквозь густую, враждебную субстанцию. Каждый выворот корней, каждый скрытый под мхом камень отзывался в рёбрах металлическим стоном. Дима вёл машину с каменным лицом, но его челюсть была сжата так, что на скулах выступили жёлваки. Он не курил уже несколько часов – пачка осталась в брошенном бараке, а нервы требовали привычного ритуала. Вместо этого он жевал внутреннюю сторону щеки, пока не почувствовал вкус крови.

Слава на заднем сиденье не спал. Он смотрел на затылок Димы и видел, как тот раз за разом непроизвольно касается пустого кармана на груди. Это было похоже на фантомную боль. Маша, свернувшись калачиком на пассажирском сиденье, молча наблюдала за лесом. Она давно перестала смотреть на карту. Дорогу теперь вёл Дима, а она просто считала деревья, пытаясь заглушить навязчивый, жужжащий вопрос в голове: «А что, если?»

«А что, если это ловушка?»

«А что, если они не примут?»

«А что, если мой диабет сочтут обузой?»

Вопросы бились о стенки черепа, как мотыльки о стекло.

Они остановились на краю глубокого оврага, где старая дорога окончательно расползлась на две тропы. Дима заглушил мотор. Тишина, ворвавшаяся в салон, была оглушающей.

– Здесь, – хрипло сказал Дима. – До реки километра три пешком. Дальше на машине – шумно. Подождём до рассвета.

Он вылез из машины, с размаху захлопнул дверь и, отойдя на несколько шагов, начал методично пинать замшелый пень. Удар. Ещё удар. Треск. Он пинал, пока сапог не начал проваливаться в трухлявую древесину. Потом остановился, тяжело дыша, и прислонился лбом к холодному стволу сосны.

Слава и Маша переглянулись. Они видели, как у Димы трясутся руки. Не от страха. От ярости. От беспомощности. От того самого груза, который он взвалил на себя и теперь нёс, даже когда силы были на исходе.

– Я пойду проверю, нет ли колей дальше, – тихо сказал Слава, давая Диме пространство.

Маша кивнула, оставаясь в машине. Она достала глюкометр. Механические движения: укол, капля крови, ожидание. Цифры. Повышенный. Стресс. Она вздохнула, сделала небольшой, корректирующий укол из шприц-ручки. Процедура была отлажена до автоматизма, но сегодня пальцы не слушались, и капля крови размазалась по её большому пальцу. Она смотрела на этот алый мазок и вдруг подумала, что он похож на акцент в кадре. Последний акцент в её старой, умершей жизни. Она резко вытерла палец о джинсы.

Слава, бродя по опушке, наткнулся на следы. Свежие. Не человеческие – лосиные. И рядом, почти неотличимые от тени, – отпечаток волчьей лапы. Лес жил своей жизнью, глубокой и равнодушной к их драме. Он нашёл ручей, напился ледяной воды, умылся. Вода стекала по лицу, смешиваясь с потом и грязью. Он смотрел на своё отражение в тёмной воде и не узнавал себя. Измождённое лицо, запавшие глаза, резкие черты. Лицо выжившего. Лицо, которое уже не сможет сделать невинное селфи.

Когда он вернулся, Дима уже сидел на корточках у «Нивы» и что-то чинил ножом. В руках у него была та самая плоская фляга. Он не пил из неё. Протирал лезвием ножа её потёртую поверхность, как будто пытался стереть какую-то надпись.

– Всё в порядке? – спросил Слава.

– Да, – коротко бросил Дима, не поднимая глаз. – Фляга течёт. Шов разошёлся. – Он ткнул ножом в едва заметную трещину. – Всё течёт, всё разваливается. Законы физики, блядь.

– Починишь?

– Попробую. – Дима наконец поднял на него взгляд. В его глазах стояла та же пустота, что и у Маши. Усталость, прошедшая все стадии и дошедшая до безразличия. – А что, если они не пустят, Слав? Что будем делать? Колесить по лесам, пока кончится бензин или пока мы не сдохнем от дизентерии?

– Они пустят, – сказал Слава, но в его голосе не было прежней уверенности. Была только упрямая надежда, последний ресурс.

– Говори, как знаешь, – Дима сунул флягу в рюкзак, встал, похрустев коленями. – Ладно. Разобьём лагерь. Нам ещё часов шесть до рассвета.

Они не стали разводить костёр. Слишком рискованно. Съели по куску чёрствого хлеба с салом, запили водой из фляг. Еда казалась безвкусной, просто топливом. Потом устроились в машине: Дима за рулём, Маша на пассажирском сиденье, Слава растянулся