Высокомерная обезьяна. Миф о человеческой исключительности и его значение - Кристин Уэбб

что когнитивные процессы – модель психического состояния, пространственное мышление, причинно-следственная логика и другие – заметно различаются в разных человеческих культурах[161]. Однако исследователи часто принимают популяции WEIRD за норму, и дизайн экспериментов нередко отражает установки, свойственные именно этим популяциям. Например, в экспериментах по сравнительной психологии, когда предпринимаются попытки измерить уровень альтруизма у человекообразных обезьян, часто постулируется, что дележ будет предпочитаемой стратегией, если не несет издержек для того, кто делится. Однако этот постулат неуниверсален даже для человеческих популяций: в некоторых культурах дележ подразумевает договорное обязательство[162]. Но необоснованные обобщения (“Человек более альтруистичен, чем шимпанзе”) все еще очень распространены, и мало кого волнует, отражает ли вообще выборка эксперимента целевые популяции – людей и шимпанзе.

Как можно постоянно игнорировать подобные противоречия? С моей точки зрения, умозаключения о видовых различиях – по крайней мере, основанные на экспериментах с подобным дизайном – показывают лишь скрытое предубеждение в пользу человеческой исключительности. Ослепленные своей верностью этому мировоззрению, мы не замечаем, что играем нечестно по отношению к другим видам – занижая их способности и собственную способность их понять.

На следующее лето после того, как я начала работать в лаборатории, изучая обезьяньи когнитивные способности, я решила попробовать свои силы в полевых исследованиях. К счастью, Кейптаунскому университету требовались сотрудники для проекта по изучению павианов. Я подала заявку, меня приняли, и через несколько месяцев я вылетела на самолете в ЮАР. Место полевых исследований располагалось на мысе Доброй Надежды, в национальном парке Тейбл-Маунтин. Эта территория славится тем, что на ней “встречаются два океана” (Атлантический и Индийский). На самом деле океаны сливаются чуть дальше к юго-востоку. Поскольку жилье стоило двадцать рэндов за ночь (около $ 1,10), за которые мне была обеспечена койка в доме смотрителей маяка, то я не возражала против того, чтобы, просыпаясь поутру, видеть повсюду вокруг себя отвесные береговые скалы. Это была великолепная сделка.

Мы занимались наблюдениями за стаей медвежьих павианов, лишь отчасти привыкших к присутствию человека. Нужно было следовать за ними на некотором расстоянии от зари до зари и собирать данные о том, куда они передвигаются и что делают. Там я узнала, что жизнь дикой обезьяны совершенно непохожа на жизнь обезьяны в неволе. Пищу нужно найти и добыть. Обезьянам угрожают соседние стаи и хищники. Нужно выбрать место для сна и занять его до темноты. В первую неделю я ощущала себя как в военном лагере. Животные постоянно перемещались то вверх, то вниз по пересеченной местности, с акробатической ловкостью пробираясь сквозь густой кустарник, в то время как я, спотыкаясь, пыталась за ними угнаться. Погода на полуострове могла измениться в одно мгновение. Ветра внезапно приносили ливни. Павианы непостижимым образом тут же находили укрытие под скалой, а я – мокрая, хоть выжимай, – вечно не успевала. Я часто недоумевала: то ли у павианов есть способность к предвидению, то ли городская жизнь сделала меня прискорбно невосприимчивой к естественной среде, то ли (как я в итоге заключила) имеет место и то и другое сразу.

Благодаря уникальной береговой топографии этого региона павианы научились дополнять свой рацион белковой пищей типа мидий, морских блюдечек и акульих яиц, что демонстрирует их поразительную гибкость в поведении и питании. Привычка кормиться морепродуктами зависит от факторов среды, таких как прилив, высота волн и ветер (ветра здесь часто бывают сильнее штормовых, и меня не раз сбивало с ног)[163]. Все эти факторы подвержены сезонной изменчивости на протяжении года. Обезьяны жили в непрерывно меняющейся среде. Каждый день был непохож на другой.

Сложные стратегии добывания пищи сами по себе требуют когнитивных адаптаций, связанных с ориентацией, картированием, прогнозами и причинно-следственной логикой. Но задумайтесь о когнитивных требованиях, которые предъявляет обезьянья социальная жизнь: о необходимости следить за друзьями и недругами, воспитывать детенышей, учиться у других, разрешать конфликты, координировать действия, общаться и так далее. На этом фоне унылый корпус в Нью-Йорке показался мне скорее тюрьмой, чем лабораторией (и за какие такие преступления там оказались обезьяны?). Вернувшись из экспедиции, я больше не смогла заставить себя прийти в ту лабораторию. По этическим причинам, которые были уже очевидны. Но еще очевиднее были причины научные.

Существует немало свидетельств, что различный опыт взаимодействия с окружающей средой влияет на когнитивное развитие всех видов. Десятилетия исследований в области человеческой психологии говорят нам, что обедненная среда вредит мыслительным функциям. Так, изучение заключенных показывает, что результатом заключения становится существенный когнитивный и эмоциональный дефицит[164]. А значит, было бы немыслимо использовать эту популяцию как отражающую когнитивные способности человека вообще. Почему же аналогичную логику не применяют к другим видам?

Однако и по сей день животных, выращенных в неестественной, обедненной или ограниченной среде, часто считают образцами когнитивных способностей вида. Исследование Мартина Глабисхнига из Амстердамского университета показало, что большинство экспериментов, на которые ссылаются в крупных обзорных и теоретических работах по когнитивным способностям приматов, проделывается на популяциях животных, содержащихся в неволе (а не диких) [165]. Еще один анализ провел приматолог Кристоф Бёш: он изучил публикации в ведущих научных журналах за последнее десятилетие, где напрямую сравнивались успехи людей и шимпанзе в когнитивных задачах[166]. Характерно, что во всех подобных исследованиях успехи обезьян, содержащихся в неволе, сопоставлялись с успехами свободных людей.

Экологическая обоснованность

Лабораторная среда практически никогда не в состоянии создать надлежащую имитацию естественных условий, в которых живут дикие животные, так, чтобы она была экологически убедительной. Поэтому сравнительным исследованиям не хватает “экологической обоснованности” – меры того, насколько результаты можно экстраполировать на условия реального мира применительно к данному виду. Стоит ли поэтому удивляться, что в различных социокогнитивных заданиях люди показывают более впечатляющие результаты, чем лабораторные шимпанзе? Однако в дикой природе, если заглянуть в их миры, картина выглядит совершенно иначе.

Вспомним исследования просоциальности, демонстрирующие, что шимпанзе в неволе (в отличие от людей из популяций WEIRD) как будто не склонны делиться пищей или работать в команде для достижения общих целей – их сотрудничество якобы ограничивается в основном родственниками. Однако в природе шимпанзе делятся пищей с неродственными членами группы и достаточно часто сотрудничают при охоте и в рискованных межгрупповых стычках. Моя подруга и коллега Лиран Самуни непосредственно наблюдала это в национальном парке Таи в Кот-д’Ивуаре. Она обнаружила, что шимпанзе участвуют в высокоскоординированных действиях во время коллективной охоты, которая включает в себя совместные поиски добычи и последующий дележ мяса[167]. Мясо распределяется в первую очередь среди охотников, но не только. Большинство взрослых особей, присутствующих поблизости (70 %), тоже получают мясо, и это подчеркивает тот факт, что дележ широко распространен и идет во благо не только