Высокомерная обезьяна. Миф о человеческой исключительности и его значение - Кристин Уэбб

class="p1">И несмотря на десятилетия исследований на животных, ученым мало чего удалось добиться в области лечения психических расстройств и других заболеваний человека. Успешность клинических испытаний на людях катастрофически низка (в настоящее время только один из девяти препаратов, дошедших до испытаний на людях, оказывается действенным) [194]. Ученые все больше озабочены “кризисом воспроизводимости”, когда многие результаты в таких областях, как психология и медицина, не воспроизводятся при попытках повторить исследование. Все чаще подозревают, что неудачи, связанные с попытками воспроизвести на человеке результаты, полученные на животных, обусловлены, возможно, самим нашим подходом к исследованиям на животных. В конце концов, как указывает стэнфордский медик Джозеф Гарнер, “все лекарства, которые не помогают людям, «работали» на животных моделях”[195]. Основная посылка биомедицинских исследований на животных состоит в том, что особи, задействованные в экспериментах, представляют собой биологически и психологически здоровые системы. Но большинство из них живет в клетках, площадь которых бесконечно мала по сравнению с их средней территорией в природе: клетка мыши обычно в двести восемьдесят тысяч раз меньше, чем естественная мышиная территория, а у макаки-резуса она меньше в семь миллионов раз[196]. Исследования, посвященные здоровью и выживанию лабораторных грызунов, показывают, что стандартные клетки для этих животных следует считать серьезными стрессовыми условиями[197]. В наши дни существуют технологии, позволяющие изучать свободных животных в дикой природе или же в неволе, но в более реалистичных с экологической точки зрения условиях, не говоря уже о перспективных и более этичных альтернативах экспериментам на животных – компьютерных симуляциях и человеческих моделях ex vivo (которые к тому же часто оказываются эффективнее, чем животные модели). Когда мы признаем, что другие животные – разумные существа, на которых влияет переживаемый опыт и которые заслуживают внимания с точки зрения морали, разве не станем мы и сами здоровее и мудрее?

Иллюзии контроля

Популярное представление гласит, что лабораторные эксперименты позволяют контролировать влияние возможных вмешивающихся факторов. Снизив биологическую и средовую изменчивость испытуемых – процесс, известный как стандартизация, – мы можем отчетливее проследить, как выбранная нами переменная влияет на интересующий нас параметр. Но все больше исследований показывают, что стандартизация не обязательно дает нам больше уверенности в результатах. Литература изобилует статьями, сообщающими о плохой воспроизводимости результатов (отсюда и кризис воспроизводимости, отмеченный выше). Результат, который хорошо воспроизводится в строго контролируемых условиях, нередко плохо экстраполируется на другие условия среды – эта проблема известна как “ошибка стандартизации”[198]. Давайте рассмотрим роль контекста на следующем примере: есть ли у пчел цветовое зрение?

Знаменитый немецкий офтальмолог Карл фон Гесс изучал цветовое зрение медоносных пчел, помещая рабочих особей в экспериментальные камеры, где условия среды можно было строго контролировать. Он показывал им одновременно два световых пятна, различающихся по цвету и интенсивности света. И регулярно обнаруживал, что пчел привлекает более яркое пятно независимо от цвета. В 1912 году сэр фон Гесс (его успели посвятить в рыцари за вклад в науку о зрении) опубликовал первую обзорную книгу о цветовом зрении животных. В ней он делал вывод, что все беспозвоночные, включая медоносных пчел, и даже рыбы не различают цветов. Книга вызвала ожесточенные дебаты и эпохальное научное соперничество[199].

В тот же год молодой австрийский этолог Карл фон Фриш смело оспорил утверждения своего выдающегося коллеги. Если существующие опылители вроде медоносной пчелы не воспринимают цвет, рассуждал Фриш, то зачем тогда цветы разноцветные? Фон Фриш обучал и тестировал пчел в их естественной среде, ставя их в ситуации, когда, как он ожидал, у них будет мотивация продемонстрировать свою способность к различению цветов. На своем загородном участке он поставил стол так, чтобы защитить его от дождя и прямых солнечных лучей, и давал пчелам раствор сахара в маленькой стеклянной чашечке, стоящей на цветной карточке, рядом с которой лежали другие карточки различных оттенков серого. Со слов самого фон Фриша:

Запахом меда можно привлечь пчел к экспериментальному столу. Там можно кормить их, к примеру, с синей картонки. Они всасывают пищу и, вернувшись с ней в улей, отдают ее другим пчелам. Пчелы возвращаются вновь и вновь к открытому ими богатому источнику пищи. Мы позволяем им какое‐то время делать так, а затем убираем синюю карточку с запахом меда и помещаем на прежнее место кормежки две новых, чистых карточки – слева синюю, а справа красную. Если пчелы помнят, что они находили пищу на синей, и если они способны различить красный и синий цвета, то теперь они должны приземляться на синюю карточку. Именно так и происходит[200].

Фон Фриш успешно продемонстрировал, что пчелы различают цвета в поведенческом контексте кормления и возвращения домой. Фон Гесс это открытие безжалостно отверг. Но оказалось, что фон Гесс был не совсем неправ: пчелы действительно не различают цвета, когда рвутся к свету (контекст, в котором он их изучал). Он всего лишь сделал неправомерное обобщение: якобы пчелы не различают цвета во всех поведенческих ситуациях. Дальтонизм в одном контексте не говорит об общей неспособности различать цвета (человек, например, не видит цвета в сумерках или в темноте, откуда и пошла поговорка “Ночью все кошки серы”)[201]. Это иллюстрирует две важных идеи. Во-первых, исследование других видов в их естественной среде с гораздо большей вероятностью покажет их реальные способности, поскольку использует силу того самого экологического давления, к которому животные приспособились в ходе эволюции. А во‐вторых, когда дело доходит до того, чтобы понять эти способности, нельзя экстраполировать результаты, полученные в строго контролируемых условиях лабораторий, на другие условия среды.

Все больше и больше исследователей в наши дни понимают, что способности особи формируются благодаря взаимодействию между эволюционной историей вида и опытом индивидуального развития. Это понимание недавно побудило некоторых ученых предложить ввести эквивалент термина WEIRD применительно к животным – например, BIZARRE[202] (от barren, institutional, zoo, and other rare rearing environments – “обедненная, институциональная, зоопарковая и другие редкие среды обитания”) или STRANGE[203], где S означает social background (“социальный фон”), T – trappability and self-selection (“доступность поимки и самоотбор”), R – rearing history (“история выращивания”), A – acclimation and habituation (“акклимация и привыкание”), N – natural changes in responsiveness (“естественные изменения в способности к реагированию”), G – genetic makeup (“генотип”), а E – experience (“опыт”). Все это призвано обозначить набор факторов, который может вести к искажению выборки в исследованиях на животных. И все‐таки первостепенную роль пережитого опыта все еще упускают из виду, вследствие чего кто-то продолжает настаивать на спорном утверждении, будто неестественная среда не оказывает отрицательного влияния на когнитивные