Высокомерная обезьяна. Миф о человеческой исключительности и его значение - Кристин Уэбб

жизни в среде, где господствует человек. Антропогенная деятельность может способствовать возникновению когнитивных и поведенческих инноваций. Но, когда мы вынуждаем животных жить в созданном нами мире, мы рискуем потерять представление о том, каковы они на самом деле. И в итоге теряем природу как нашего партнера и лучшего учителя.

Отрицательные последствия нашей деятельности затрагивают не только другие виды, но и, разумеется, нас самих. Химическое и шумовое загрязнение чрезвычайно вредно для нашего биологического здоровья и для нашей способности сосредотачиваться, обучаться и запоминать. Сжигание ископаемого топлива повышает содержание углекислого газа в помещениях до уровней, опасных для человеческих когнитивных навыков[220]. Аналогичным образом продемонстрировано, что повышенный уровень свинца вызывает дефицит в различных областях, связанных с когнитивными способностями и обучением[221]. Мы пользуемся ночным освещением, дезориентируя животных, которых привлекает свет и которые прокладывают себе курс по звездам. Но оно мешает и людям смотреть на звезды, осознавать свое место в обширной Вселенной – а ведь, быть может, из всех родов деятельности этот больше всего побуждает к смирению.

И если уж зашла речь о самосбывающихся пророчествах, я также задаюсь вопросом: а что, если дикие животные, которых мы считаем опасными для человека, просто реагируют на пережитую травму? Многим медведям Северной Америки довелось видеть, как их мать застрелили или поймали в капкан. Африканские слоны выказывают симптомы ПТСР из‐за браконьерства, отстрела и уничтожения их среды обитания[222]. Мы говорим, что они опасны, но виноваты ли они? (И кто мы такие, чтобы их судить?)

Когда мы разделяем мир на чувствующих, переживающих субъектов с одной стороны и на объекты, существующие исключительно для нашей пользы, с другой, мы продолжаем тиражировать это самосбывающееся пророчество. Близорукий подход приводит к тому, что мы теряем представление о нашем месте в более масштабном плане всего сущего. Мы отчуждаемся не только от мира живого, но и от самих себя.

Оглядываясь назад, я думаю, что моя работа в лаборатории по изучению когнитивных способностей приматов стала возможной только потому, что в силу мощного и зачастую неявного процесса инкультурации я усвоила предрассудок человеческой исключительности. В каком‐то смысле было проще подавить свое чувство неловкости и сказать себе, что это всего лишь еще одно средство, ведущее к цели: получив ученую степень, я когда‐нибудь смогу им помочь. Я была уверена, что подобный контроль в условиях неволи обеспечивает более качественную науку. А я хотела делать качественную науку (ирония в том, что сами эти условия не позволяли выявить и понять психическую жизнь животных). И поэтому ученые пытаются культивировать состояние этического безразличия к изучаемым системам – дистанцироваться от существ, с которыми работают. Но часто животные находят способ прорваться сквозь этот искусственный барьер.

Порой нервный самец по кличке Макдуф прижимался всем телом к прутьям клетки, когда я проходила мимо. Он хотел, чтобы к нему прикоснулись, отчаянно нуждался в какой‐то форме социального контакта, так что я нарушала лабораторные правила и почесывала его сквозь решетку. Он тут же замирал как статуя, словно стоит ему пошевелиться – и я уйду. Поглаживая мех этого другого живого, дышащего создания, я – клянусь – чувствовала, как у нас обоих замедляется пульс (обоюдное благо, безусловный признак нашего общего происхождения как приматов). Уверена, что он позволил бы мне чесать его день-деньской. Благодаря таким моментам Макдуф многому меня научил: он поведал мне о себе и других макаках, обо мне и других людях, о близости, эмпатии, травме, вине, а может быть, даже о возможности прощения. Рядом с макаками мы всегда надевали медицинские маски, потому что между близкими родственниками-приматами легко передаются болезни. Всякий раз, когда я надевала маску во время пандемии COVID-19, это ощущение напоминало мне о Макдуфе и тех незабываемых утренних часах с обезьянами на Манхэттене.

Глава 5

Кривая мера всех вещей

В одном из первых ста выпусков передачи “Эта американская жизнь” воспеты удивительные способности антилопы вилорога [223]. Вилороги считаются лучшими в мире бегунами на выносливость. Они могут пробежать марафонскую дистанцию за сорок минут, усваивая кислород в три с половиной раза эффективнее, чем самые лучшие бегуны среди людей. Но больше всего мне нравится их достижение, о котором в передаче говорится мимоходом, будто в качестве сноски к сведениям об их поразительном атлетизме: у вилорогов зрение такое острое, словно они смотрят в бинокль с десятикратным увеличением, а значит, в ясную ночь они способны разглядеть кольца Сатурна.

Умвельт

В начале XX века немецкий биолог Якоб фон Икскюль ввел понятие “умвельт” (Umwelt) [224]. Оно означает мир, данный в переживаниях конкретного организма, те аспекты среды, которые мы фактически воспринимаем и чувствуем. Животные – вовсе не бесчувственные машины: все виды ориентируются и развиваются в сложных отношениях с окружающей средой.

Глаза антилоп расположены по бокам головы, что обеспечивает им угол обзора в триста градусов. Это полезно, когда вы добыча хищников, которых нужно вовремя заметить. У нас с вами глаза смотрят вперед, а зрение бинокулярное. Наши глаза эволюционировали скорее для навигации и поисков пищи, чем для того, чтобы оглядываться и высматривать опасность. Но самое потрясающее бинокулярное зрение вдаль во всем животном царстве – у хищных птиц, и мне это известно из первых рук. По утрам в Намибии всякий раз, когда я просыпалась, сидевшая на дереве у меня над головой южная белолицая совка опускала глаза и встречалась со мной взглядом через сетчатый полог палатки. Совы, привыкшие выслеживать на земле мелких грызунов и скорпионов, способны воспринимать малейшие движения, неуловимые для нас, особенно при слабом освещении. Стоило чуть пошевелить рукой или ногой, открыть глаза, как это тут же привлекало ее внимание. Она знала, что я проснулась, раньше, чем я сама это осознавала. Игра в гляделки вошла у нас в утреннюю привычку. Какое же это чудо – совершать ежедневный ритуал с участием совы!

У большинства людей в глазах имеется три типа светочувствительных клеток, настроенных на красный, зеленый или синий свет. У многих птиц есть четвертый тип, восприимчивый к ультрафиолету. Цветок, нам кажущийся однотонно желтым, для них обладает ультрафиолетовой серединкой, которая направляет их к пыльце. Исследование 2020 года, проведенное принстонским экологом Мэри Касуэлл Стоддард, показало, что колибри, возможно, видят еще более широкий диапазон неспектральных цветов, чем считалось раньше[225]. Они способны сочетать далеко отстоящие друг от друга части светового спектра (например, красный и ультрафиолетовый), а значит, их зрению, вероятно, доступны целые цветовые измерения, которых мы не в силах даже вообразить.

У рака-богомола роскошного (или арлекина), по‐видимому, самая сложная зрительная система в мире живого.