Высокомерная обезьяна. Миф о человеческой исключительности и его значение - Кристин Уэбб

на первый взгляд довольные шимпанзе, каких приходится видеть в рекламе и кино, на самом деле демонстрируют гримасу страха, свойственную представителям этого вида, когда они напуганы или испытывают стресс. Шимпанзе-астронавт Хэм – первая человекообразная обезьяна, побывавшая в космосе, которая на фотографиях выглядит улыбающейся, но на самом деле явно в ужасе, – стал злосчастным примером того, как вводят в заблуждение антропоморфные интерпретации.

Однако в какой‐то момент обвинения в антропоморфизме приняли решительно иной тон. А именно: приписывать “сознание” другим видам в сколько‐нибудь содержательном смысле – значит поддаваться антропоморфизму. То, что эта позиция восходит к устаревшим религиозным и философским представлениям, трудно отрицать. В реальности за страхом перед подобного рода антропоморфизмом часто скрывается додарвиновская установка, отрицающая психическую преемственность между видами. Однако, когда ученые уклоняются от антропоморфных объяснений, они ссылаются на правило Моргана, предполагающее, что не следует приписывать поведению животных сложных психологических мотивов, если можно обойтись более простым объяснением (своего рода когнитивная экономия) [209]. Но чаще всего простейшим образом объяснить наблюдаемое – значит постулировать сходство ментальных процессов у человека и других животных (что известно также как эволюционная экономия) [210]. Сосчитать не могу, сколько раз я наблюдала мысленную эквилибристику, необходимую, чтобы не приписать другому животному мысль или эмоцию! Казалось бы, куда проще предположить преемственность между видами.

Как‐то редактор потребовал от меня и моих соавторов устранить слово “эмпатия” из заглавия статьи об утешении у шимпанзе. Он предпочел, чтобы мы ограничились в наблюдениях самим поведением, ведь мы не можем быть уверены, что утешающие друг друга шимпанзе движимы эмпатией. Я могу понять эту логику, но только до определенного момента. У нас есть данные по разнообразным видам, свидетельствующие, что это поведение служит снижению стресса у реципиента, чаще всего имеет место между близкими социальными партнерами и регулируется гормоном привязанности, окситоцином, – и все это укладывается в рамки гипотезы об эмпатии. Но главное, точно такое же поведение у человеческих детей без вопросов считается эмпатическим. Поэтому я предлагаю более экономное объяснение: другие виды думают и чувствуют подобно нам. Однако в силу представления о человеческой исключительности мы обычно неохотно это признаем. Франс де Вааль придумал обозначение для этого явления – “антропоотрицание”: “слепота по отношению к человеческим характеристикам животных или к животным характеристикам нас самих”[211].

Наконец, действительно ли называть шимпанзе эмпатичными – это антропоморфизм, а говорить о них как‐то иначе – антропоотрицание? Как утверждает философ Брайан Кили, говорить в подобных случаях об антропоморфизме – значит подразумевать, что данный признак по своей природе человеческий и присущ другим животным лишь опосредованно (вместо этого он предлагает, к примеру, называть общие с млекопитающими признаки “маммаломорфными”, а общие для всех приматов – “приматоморфными”) [212]. Таким образом, даже когда антропоморфные интерпретации выглядят обоснованными, само это название – “человекоподобные” – постулирует, что данная способность является прерогативой человека. По словам Кили, “делать подобный вывод – значит проявлять фундаментальное непонимание биологического мира и места в нем человека”. Как мы убедились, это непонимание восходит к концепции “великой цепи бытия”, где Homo sapiens все еще претендует на исключительность по части таких признаков, как чувствительность и разум.

К счастью, многие современные ученые согласны, что животные обладают целым спектром субъективных состояний, воспринимая мир с помощью разума и чувств. Сейчас есть множество научной и популярной литературы по этой теме. Чуть ли не каждый день совершаются новые эпохальные открытия, касающиеся психики животных. И не только тех, с какими мы охотно отождествляем себя, вроде других приматов. Сейчас накапливается все больше данных об эмоциональных и когнитивных мирах у видов, более отдаленных от нас: птиц, ракообразных и насекомых. И все‐таки, несмотря на все эти знания о других видах, мы явно по‐прежнему недооцениваем глубину их психологии, что вредит нашим исследовательским методам. По мнению этолога и философа Доминика Лестеля, это искажение порождает самосбывающееся пророчество: изымая животных из их полноценной физической и социальной среды, мы по сути превращаем их в машины реакций, а затем их в качестве таковых и изучаем[213].

Самосбывающиеся пророчества

В последнее время меня беспокоят самосбывающиеся пророчества. Одно дело, когда изучают животных в ограниченной, искусственной среде и потом делают выводы об их способностях. Но еще я беспокоюсь о том, что происходит в пространствах, которые мы именуем “дикой природой” и которые все больше подпадают под власть человека.

По мере роста человеческого населения все больше видов оказывается в среде, подверженной сильному антропогенному влиянию. По оценкам Продовольственной и сельскохозяйственной организации ООН, за последние три десятилетия исчезло четыреста двадцать миллионов гектаров лесов – эти земли теперь используются под нужды человека[214]. Мы уже знаем, что это угрожает численности популяций и биоразнообразию. Но что, если животные, которым приходится жить в нашем рукотворном мире, утрачивают также поведенческое и когнитивное разнообразие? Опубликованная в журнале Science статья Яльмара Кюля и его коллег подтвердила эту идею[215]. Одним из самых важных результатов десятилетий исследований диких шимпанзе стало открытие культурных различий в их поведении: стратегиях охоты, применении орудий, способах кормления, социальных взаимодействиях (как мы бегло отмечали выше) и так далее. Кюль и его коллеги проанализировали обширную базу данных по ста сорока четырем сообществам шимпанзе, обитавшим на территориях с разной степенью человеческого вмешательства. У групп шимпанзе, проживавших в местах с высоким уровнем человеческого вмешательства, поведенческое разнообразие существенно (на 88 %) сократилось по сравнению с шимпанзе из тех мест, где влияние человека минимально. Как показывают авторы, уничтожая и фрагментируя среду обитания животных, мы не только истощаем ресурсы, но и нарушаем процессы социального научения, играющие важную роль в передаче поведенческих и культурных навыков. Иными словами, наше вмешательство планетарных масштабов ставит под угрозу как здоровье других видов, так и (что тесно взаимосвязано) их сложные способности – а в конечном итоге и нашу способность их оценить.

Обычно мы сосредотачиваем внимание на утрате биологического разнообразия, оценивая, например, темпы вымирания. Но замечаем ли мы, что глифосат, один из самых распространенных в мире гербицидов, нарушает навигационные способности медоносных пчел и других опылителей?[216] Что химические загрязнения негативно влияют на способность рыб собираться в косяки и узнавать там друг друга?[217] Что антропогенный шум (например, от дорожного движения и кораблей) вредит концентрации внимания, коммуникации и миграциям самых разных видов, от китов до птиц?[218] Одно особенно красноречивое исследование взрослых зебровых амадин показало, что дорожный шум нарушает пространственную память, моторное обучение, ингибиторный контроль и социальные навыки[219]. Мы губим не только биоразнообразие, но и психику, способности других видов.

Это не значит, что многие виды не находят хитроумных способов адаптироваться к