Высокомерная обезьяна. Миф о человеческой исключительности и его значение - Кристин Уэбб

class="p1">После того как я покинула лабораторию по исследованию когнитивных способностей приматов в Колумбийском университете, мне пришлось как следует задуматься, на своем ли я месте. Во многих отношениях я была на своем месте. Как гласит знаменитая фраза писательницы Джоан Дидион: “Просто я была влюблена в Нью-Йорк”[249]. Но еще я любила полевые экспедиции, где теплый душ – настоящая роскошь, а ночной клуб заменяют созерцание звезд и посиделки у костра. Эти две крайности – мегаполисы типа Нью-Йорка и полевые условия в далеких странах – по‐прежнему дарят мне максимальное чувство уюта. А вот середина – пригороды и все, что с ними связано, – заставляет меня чувствовать себя чужой и дезориентированной.

Я подумывала бросить аспирантуру, поскольку не видела ясного пути к работе с другими животными, по крайней мере такого, который бы меня устраивал. И я обратилась со своими проблемами к заведующему отделом аспирантуры Тори Хиггинсу, известному специалисту по мотивации и социальной психологии. Его кабинет, залитый солнечным светом, нес все приметы профессорской жизни: изобилие книжных полок, шляпная вешалка в углу и продавленный старый диван, идеально подходящий для оживленных разговоров с аспирантами.

Как случится еще не раз, в то утро я вошла в кабинет Тори, ощущая неуверенность, а покинула в убеждении, что стою на пороге важного научного открытия. Я показала ему фотографию Никки и Лёйта, двух примиряющихся шимпанзе. Вместе мы подивились сложной социальной жизни наших ближайших родственников-приматов и стратегиям разрешения конфликтов, которыми они пользовались, чтобы ее поддерживать. Однако, задались мы вопросом, одинаковы ли мотивации, лежащие в основе этих стратегий, у разных видов? Поведение животных нередко вызывает любопытство с точки зрения того, что оно может рассказать о людях. Но можно ли сменить оптику и заимствовать понятия из сравнительно хорошо разработанной области человеческой психологии, чтобы лучше понять психику и интересы других животных в подобных постконфликтных ситуациях (не навязывая им человеческие характеристики)? По счастливой случайности эти темы совпадали с темой намеченных исследований в его лаборатории – близкими отношениями и прощением у человека. Лаборатория Хиггинса стала мне родным домом на следующие пять лет, и там я исследовала глубинные факторы, мотивирующие примирение у человека и шимпанзе. К счастью для меня, Тори и его кафедра считали эти вопросы научными. Да и вообще эту тематику стали принимать в моей области более благосклонно.

Вспомним, что под влиянием бихевиоризма считалось, будто психике недостает эмпирического статуса. В числе последних форпостов подобного мышления были такие области, как этология и сравнительная психология. Но во второй половине XX века когнитивная революция вернула психику в законные объекты изучения. Когнитивная этология – область, занимающаяся влиянием ментальных процессов на поведение животных, – зародилась в начале XXI века и привела к всплеску исследований психики[250]. С тех пор все больше ученых стараются описать сложную психическую жизнь других животных, соблюдая при этом истинную научность.

Ныне большинство ученых согласно, что многие другие животные обладают психикой и что она поддается научному исследованию. Однако, как мне пришлось узнать в аспирантуре, выдвигаемые гипотезы все еще исходят из того, что человеческие когнитивные способности – это вершина и стандарт, а способности других видов можно сравнивать и измерять лишь в сопоставлении с ними. Древний девиз Протагора “Человек есть мера всех вещей” продолжает властвовать над нашим мышлением тысячи лет спустя[251]. Именно в силу этого опасного антропоцентризма каждая форма жизни в сравнении с человеком представляется неполноценной (причем, что парадоксально, определенные предположения о когнитивной уникальности человека не подвергаются честной проверке!).

Рассмотрим саму способность вставать на чью‐то точку зрения. Эта способность понимать знания, желания и убеждения других иногда рассматривается как когнитивный Рубикон, отделяющий человека от других животных. Чтобы ее экспериментально проверить, от животных для решения задач (скажем, чтобы отыскать спрятанную пищу) часто требуют пользоваться человеческими коммуникативными подсказками, такими как указывание пальцем и взгляд. Авторы подобных исследований обычно приходят к выводу, что животные вроде шимпанзе не способны учитывать чужую зрительную перспективу (а это отлично удается большинству людей самых разных культур с детства). Например, в одном опыте шимпанзе могли выпрашивать пищу у двух экспериментаторов[252]. Один из них хорошо видел выпрашивающего шимпанзе. Второй по различным причинам (например, ему на голову надевали ведро) не видел. Исследование показало, что шимпанзе не умеют надежно различать этих двух экспериментаторов, а следовательно, не способны встать на чужую визуальную точку зрения. Однако выпрашивание у человека (не говоря уже о человеке, который зачем‐то надел на голову ведро!) – ситуация, далекая для шимпанзе от естественной.

Поэтому эволюционный антрополог Брайан Хэйр и его коллеги разработали задание, более подходящее для этого вида[253]. Они заставили доминантного и подчиненного (более низкорангового) шимпанзе конкурировать за пищу: некоторые лакомые кусочки были видны обоим, а некоторые – только подчиненному шимпанзе. В этой более естественной ситуации конкуренции подчиненный шимпанзе чаще всего тянулся за пищей, скрытой от глаз доминантного! То есть шимпанзе знали, что могут видеть другие, и даже понимали, что другие увидели[254]. Нам понадобилась новая, более близкая к естественным условиям ситуация, чтобы осознать: шимпанзе без проблем различают, что знают и чего не знают их сородичи.

Иронично (и даже несколько смешно), что люди похваляются своим выдающимся умением вставать на чужую точку зрения, основываясь на результатах экспериментов, не учитывающих точку зрения другого вида. Но, как мы убедились, это нисколько не смущает тех, кто ищет объяснений, что же делает наш вид настолько особенным. В статье 2022 года из New York Times под названием “Геометрия – язык, известный только человеку?” предполагалось, что уникальными нас делает наша способность распознавать геометрические фигуры[255]. Это был обзор недавнего исследования, когда сопоставлялись двадцать содержащихся в неволе гвинейских павианов и свободные люди (французские дети и взрослые, а также взрослые из сельской местности в Намибии). Исследователи показывали на сенсорных экранах павианам и людям шесть четырехугольников и предлагали выбрать один из них, непохожий на остальные. Люди постоянно решали эту задачу лучше павианов, и это привело авторов к выводу, что “интуитивные представления о геометрии есть у людей, но не у павианов”[256]. Но насколько репрезентативны выборки? И насколько релевантно это компьютерное задание для павианов? Что, если люди живут в среде, где прямые углы имеют гораздо больше значения, чем в среде обитания других животных? Может быть, у павианов есть собственные представления и взгляды в том, что касается геометрии. Может, нам даже есть чему у них поучиться.

Математические способности скорее отражают образ жизни вида и способ его восприятия мира. Муравьи-бегунки, обитающие в пустынях, ориентируются в пространстве, подсчитывая количество сделанных шагов (с помощью