Высокомерная обезьяна. Миф о человеческой исключительности и его значение - Кристин Уэбб

Лежа в гамаке, я смотрю на танец света и теней, возникающий, когда лучи солнца пронизывают листья клена над моей головой (у японцев существует отдельное слово – komorebi – для обозначения этого зрелища). Оттуда мне открывается окно в птичий мир, через которое я могу заглянуть в умвельт птицы. Недавно в разных слоях кроны дерева пели друг другу скворцы. Я задумалась, как древесный аэродинамический образ жизни влияет на их коммуникацию, как они, в отличие от людей, привыкли вести беседу и в горизонтальной, и в вертикальной плоскости. И снова я начала задаваться вопросами. Что, если значение песен зависит от того, на какой высоте друг относительно друга находятся певец и слушатель в лесном пологе? Что, если расстояние между участниками диалога тоже важно? Что, если значение сообщения меняется в зависимости от положения солнца, от температуры или направления ветра? Не знаю, задавался ли кто‐нибудь когда‐нибудь подобными вопросами, не говоря уже о том, чтобы ответить на них. Но моя основная мысль такова: стоит нам отбросить идею, будто человеческий язык – единственный истинный язык, как открывается целый мир возможностей (“Что, если?..”). А по моему опыту, именно тогда наука становится рецептом смирения и насыщенной, содержательной жизни.

Даже у тех, кто признает, что птичьи мозги, о которых столь часто отзываются уничижительно, обладают способностью к языку, идея, что птичьи песни – это музыка, форма художественного выражения, вызывает больше сомнений. Но можно ли распространить те же аргументы на другие формы выражения?

Искусство обычно считается прерогативой человека. Как пишет один антрополог, у других животных нет искусства, поскольку “их поведение во многом определяется механизмами, управляемыми генетически, так что их реакции более или менее автоматичны”[280]. Или, по словам некоего психолога: “Музыка характеризуется почти бесконечным разнообразием, творчеством и новизной. Вокальные сигналы, наблюдаемые у птиц… напротив, запрограммированы и обладают ограниченной изменчивостью”[281]. И однако, как утверждает зоомузыковед Холлис Тейлор, почти половину из десяти тысяч существующих в мире видов птиц составляют певчие, чья отличительная особенность состоит в том, что песням они учатся![282] В своем вокальном развитии и исполнении птицы совсем не “автоматы”. У пересмешников, например, необычайно разнообразные песни с огромным репертуаром, включающим и их знаменитую способность подражать другим звукам из окружающей среды.

Существуют также функциональные аргументы. Например, психиатр Иэн Макгилкрист считает так: “все в человеческой музыке указывает на то, что в ее природе – делиться, а не конкурировать”, тогда как птичьи песни “индивидуалистические по намерениям и обусловлены конкуренцией по природе”[283]. Но человеческая музыка – не всегда чистое сотрудничество (достаточно спросить людей, пытающихся заработать себе на жизнь в жестоком мире музыкальной индустрии). А пение птиц не всегда диктуется исключительно конкуренцией. Певчие птицы регулярно поют не только в контексте конкуренции за территорию и другие ресурсы (кроме того, хотя самец птицы, исполняющий серенаду для самки, в учебниках служит классическим примером конкуренции между самцами, разве он не является еще и примером сотрудничества со своей возлюбленной?)[284].

Другой аргумент состоит в том, что пение птиц лишено определенных признаков, характерных для музыки: таких как иерархическая структура, гармония или согласованность крупных частей. Но, как говорит Тейлор, “можно предложить ответный список, почему человеческая музыка не достигает стандартов птичьего пения, ведь в западной классической музыке тембр индивидуальных участников ограничен, ритм педантичен, а импровизация отсутствует”[285]. Тейлор также отмечает, что, говоря об определяющих “признаках” музыки, мы зачастую сосредотачиваемся на западном музыкальном каноне, что подсвечивает нераздельную связь между верой в человеческую исключительность и верой в превосходство белой расы[286]. Так, у народа калули из Папуа – Новой Гвинеи звуки вообще не исполняются в унисон: их музыка изобилует наложениями, чередованиями и наслоениями. Она не менее сложная, просто ей присуща чудесная инаковость.

В увлекательном и поучительном фильме “Человеческое превосходство?” обсуждаются эти и другие часто упоминаемые признаки человеческой уникальности и приводятся доказательства, что каждая из этих черт имеется у других видов[287]. К моему удивлению, в списке оказалось “строительство”. Некоторые полагают, что человек уникален по своей способности возводить сложные постройки[288]. Но как насчет замысловатых сооружений, создаваемых такими животными, как бобры, пчелы и осы? Пусть они и непохожи на наши здания, но они не менее впечатляющи. Самая большая бобровая плотина в мире почти восемьсот пятьдесят метров в длину (ее видно из космоса, причем именно так ее ученые и обнаружили) [289]. И как будет сказано еще не раз, в отличие от многих построек, созданных человеком, бобровые плотины способствуют биоразнообразию и улучшают функционирование экосистем.

Вы можете возразить: “Но наши постройки намного грандиознее – только взгляните на небоскребы!” Однако в сравнении с масштабами построенных кораллами тропических рифов, которые могут тянуться на сотни и даже тысячи километров (и входят в число самых богатых по разнообразию экосистем на планете), человеческие постройки выглядят не столь уж грандиозно. К тому же все относительно. Самая высокая в мире человеческая постройка – небоскреб Бурдж-Халифа в Дубае – высотой 828 метров, то есть в 531 раз выше среднего человеческого роста. Термиты же способны возводить сооружения до 9 метров высотой, что в 914 раз выше термита. Иными словами, это как если бы люди построили здание высотой в 1424 метра!

Термитникам не воздают должное, поэтому давайте я кое‐что поясню. Когда я впервые увидела термитник в Кении, то, надо признаться, приняла его за огромную кучу песка – увеличенное подобие песочных замков, которые мы строили в детстве на пляже. Но термитники – удивительно хитроумные постройки, с пористыми стенами для охлаждения и нагрева, с искусными приспособлениями для отвода воды и зонами, где термиты выращивают грибы как источник пищи и лекарств[290]. Нам нравится считать, что люди изобрели сельское хозяйство, однако термиты сделали это задолго до нас[291]. Их города дают приют миллионам особей, и они строят их веками. Современные архитекторы по всему миру проектируют свои здания по методам термитов. Взять хотя бы самый большой деловой и торговый комплекс в Зимбабве – центр Истгейт[292]. Его проект вдохновлен системой вентиляции термитников. В этом здании нет традиционных кондиционеров или систем отопления, однако в нем словно бы круглогодично работает климат-контроль (и тратится заметно меньше энергии). Сколько нам еще предстоит узнать, наблюдая за инновациями, которые успешно оттачивались миллионы лет экспериментирования – в ходе процесса, известного как эволюция путем естественного отбора?

Величайший плагиатор природы

Термин “бионика” означает человеческие попытки конструировать