Высокомерная обезьяна. Миф о человеческой исключительности и его значение - Кристин Уэбб

Первого ранга

Интеллекты множественны и разнообразны, но все же существует тенденция считать приматов высшими среди животных, а человека – эталоном примата. Мы так убеждены в этом верховенстве, что оно отразилось в самом названии, которое дал Карл Линней этому таксономическому отряду: Primata означает “первого ранга”.

Я приматолог и горжусь этим. Я каждый день чувствую, как же мне повезло работать с другими видами – сбылась мечта детства. Но порой даже меня беспокоит, что непропорциональное внимание, уделяемое нашим ближайшим родственникам-приматам, – всего лишь очередное отражение антропоцентризма. Шимпанзе и бонобо регулярно попадают в заголовки новостей, бросая вызов представлениям о когнитивной пропасти между человеком и животными. Но разве это так уж удивительно? Логично ожидать (и конечно, так и оказывается), что у близкородственных видов будут сходные типы когнитивных способностей. Это не делает приматов умнее других животных, просто они умны в тех аспектах, в которых мы – тоже приматы – легко отождествляем себя с ними (и, могу добавить, поэтому способны помыслить более подходящие для данных видов эксперименты!).

Мой друг, этолог Марк Бекофф, назвал эту повсеместную склонность поспешно отмахиваться от когнитивных способностей неприматов “приматоцентризмом”[306]. Специалист по сравнительной психологии Бенджамин Бек окрестил ее “шимпоцентризмом”, подчеркивая чрезмерное увлечение интеллектом человекообразных[307]. Признаться, мне тоже случается попадать в ловушку отношения к приматам как к особо умным, просто потому, что их ум напоминает наш собственный – это одна из причин, в принципе побудивших меня их изучать. Процесс отучения от собственных антропоцентрических предрассудков и осознания их скрытого влияния никогда не заканчивается. И вот пример: в своей профессиональной деятельности я использовала слово “приматы” бессчетное число раз, но до того, как написала эту книгу, ни разу не задумывалась о его более глубоких коннотациях.

Мне часто попадаются статьи, где подчеркиваются человеческие достижения и выявляются прообразы соответствующих способностей у наших родичей-приматов, “кирпичики” человеческого разума. Шимпанзе могут встать на чужую точку зрения, но лишь у человека имеется полноценная модель психического состояния. Павианы способны различать числа, но только люди занимаются математикой. У других приматов есть “начатки культуры”, но не культура, “протоязык”, но не язык. Если другим приматам присуща кооперация, то нам, людям, – “гиперкооперация”. Если они общественные животные, то мы “ультраобщественные”. Как рассказывает Томас Саддендорф в интервью 2013 года для CNN, мы преобразовали “общие для всех животных черты в специфически человеческие: коммуникацию – в открытую систему языка, память – в стратегическое планирование, а социальные традиции – в кумулятивную культуру”[308]. Изучение наших ближайших ныне живущих родственников может помочь нам понять эволюционные корни человеческих способностей – интересное и смиряющее занятие само по себе. Но, как показывают эти примеры, иногда подобная постановка вопроса изображает другие виды ограниченно, как упрощенные версии людей – с рудиментарной, недочеловеческой психикой. Как если бы их психика веками оставалась неизменной, в то время как наша постоянно эволюционировала. Как если бы все животные стояли на пути к очеловечиванию и просто еще не достигли цели.

Тот же общий предрассудок очевиден и в случаях, когда сравнивают мыслительные способности животных и человеческих детей. Таковы, например, популярные утверждения, будто интеллект шимпанзе (или собаки) соответствует интеллекту двухлетнего ребенка[309]. Хотя это, возможно, и полезная сравнительная оптика для понимания того, как развиваются определенные когнитивные навыки у человека (например, способность понимать человеческие слова и жесты), она упускает из виду, что другие животные обладают собственными уникальными способностями, приобретенными в ходе эволюции (если вы забросите в лес человеческого ребенка и взрослого шимпанзе, кто, как вы думаете, окажется умнее?). Умы других видов не вспомогательны и не промежуточны по отношению к нашему. “Все живые существа – кончики ветвей так называемого древа жизни, – объясняет философ Колин Аллен. – Поэтому нет эволюционных причин считать, что кролики или шимпанзе должны находиться где‐то посередине между человеком и любым другим организмом на какой‐либо шкале, будь то шкала интеллекта или формы ушей”[310].

“Так похожи на нас”

Исследования в области охраны окружающей среды зачастую направлены на охрану видов, наиболее похожих на нас[311]. Даже на официальном уровне обладание человекоподобными признаками становится моральным водоразделом. Ныне в судах по всему миру мы решаем, как обращаться с другими существами, на основании того, есть ли у них свойства психики, подобные нашим, – подход “так похожи на нас”, по наименованию Марты Нуссбаум[312].

Некоторые животные – избранная группа, куда входят человекообразные обезьяны, но с недавних пор также слоны и киты, – считаются достаточно “похожими на нас”, чтобы заслуживать моральное уважение и законодательную защиту. Сторонники этого подхода, в особенности юрист Стивен Уайз и проект “Права животных, не являющихся людьми” (Nonhuman Rights Project), представляют в настоящее время интересы отдельных животных в судах (пожалуй, самые знаменитые случаи – шимпанзе Томми с севера штата Нью-Йорк и азиатская слониха Хэппи из зоопарка Бронкса). Сотрудники проекта подают жалобы на нарушения прав личности: подобные иски традиционно предназначены для защиты телесной свободы и для оспаривания незаконного заключения людей. Суд, удовлетворяющий иски от лица других животных, должен признать, что с правовой точки зрения они являются “личностями” и имеют право на свободу. Предполагается, что это окажет огромное влияние на современные институты, связанные с содержанием животных в неволе, в том числе лаборатории, зоопарки и промышленные фермы.

Казалось бы, подобные случаи, когда ставится цель распространить права, традиционно считающиеся прерогативой человека, на другие виды, служат примером борьбы с господствующей культурой человеческой исключительности. Однако различные ученые говорят, что в целом данный подход грозит как раз обратным. Они утверждают, что подход “так похожи на нас”, вместо того чтобы оспаривать представление о человеческой исключительности, играет на все той же идее scala naturae, которая ставит человека на вершину иерархии и ранжирует остальные виды по степени их сходства с человеком. Нуссбаум проясняет свою аргументацию:

Одним словом, если сравнивать способности объективно, не склоняясь в пользу того, в чем нам повезло преуспеть, многие животные “выигрывают” самые различные состязания. Но уже сама идея состязания кажется глупой и искусственной. По-настоящему интересно изучать очевидную инаковость и уникальность каждой формы жизни. Антропоцентризм – надуманное зазнайство. Какие мы великолепные! Если бы только все живые существа были как мы (ну, некоторые и правда как мы, чуть‐чуть)! Вместо того чтобы перевернуть наше мышление таким образом, какой на самом деле может привести к революционному пониманию жизни животных, Уайз всего лишь сохраняет старое мышление и старую политику, просто перетащив несколько видов на другую сторону[313].

Что, если лозунг