Высокомерная обезьяна. Миф о человеческой исключительности и его значение - Кристин Уэбб

Роберта Фельдмана и его коллег показало, что большинство взрослых испытуемых, принадлежащих к популяции WEIRD, лгали как минимум единожды за время десятиминутного разговора, особенно тогда, когда экспериментаторы давали им указание внушать симпатию или казаться компетентным своему собеседнику[332]. Люди демонстрируют пугающие способности к самообману. “Традиционное представление, будто естественный отбор благоприятствует таким нервным системам, которые дают все более точную картину мира, – очень наивный взгляд на ментальную эволюцию”, – писал эволюционный биолог Роберт Триверс, большую часть своей профессиональной жизни пытавшийся понять, как возникла эта способность к самообману[333]. Его теория, в пользу которой есть убедительные свидетельства, заключается в том, что мы обманываем себя, поскольку так легче обмануть других[334].

Оцените по шкале от 1 до 7, насколько верно каждое из следующих утверждений описывает ваши мысли и чувства[335]. Во время работы над диссертацией я регулярно принимала участие в психологических исследованиях в свой обеденный перерыв. В основном мне хотелось научиться разрабатывать собственные методы опроса для изучения людей. Казалось бы, какая роскошь – иметь возможность спрашивать участников об их мотивах. Но, успев на тот момент поработать только с другими приматами, я чувствовала скепсис, хорошо это помню. Можно ли доверять тому, что говорят о себе человеческие приматы?

Я тут же помогаю тем, кому нужна помощь. Обводя ответы кружочками, я не могла не задаваться вопросом: а те, кто считают себя помощниками, действительно помогают? Если мне выпадает хорошая возможность, я охотно делюсь ею с друзьями. Вместо того чтобы спрашивать людей, делятся ли они, почему бы не изучать их поведение – как они поступают на самом деле? Эти опросы заставили меня еще больше ценить наблюдения за поведением. Я стараюсь утешить тех, кому грустно. Я чувствовала, что мои ответы на эти как будто бы простые вопросы менялись в зависимости от множества факторов: моего настроения, погоды, людей, с кем я недавно взаимодействовала. И как мне довелось узнать после того, как мне раскрыли цель исследования, они также зависели от множества других факторов, которых я вообще не осознавала. Так называемые сублиминальные стимулы – воздействующие ниже порога сознательного восприятия – могут влиять на все, от нашей самооценки до готовности помогать и сопереживать другим[336].

Зоолог и психолог Сара Шеттлуорт высказала знаменитое предположение, что человеческое поведение отражает бессознательные реакции на простые стимулы чаще, чем нам хотелось бы признать[337]. Это основа третьей “нарциссической травмы”[338], нанесенной человеческому эго самим отцом психоанализа, Зигмундом Фрейдом[339]. Первую нанес Коперник (люди не живут в геоцентрической вселенной), вторую – Дарвин (люди – животные), а затем последовал Фрейд (люди – не хозяева своему бессознательному).

У фрейдистских идей спорная репутация, но невозможно отрицать роль бессознательных процессов в управлении нашим поведением. Бóльшую часть времени мы живем на автопилоте – по новейшим научным оценкам, около 95 % активности человеческого мозга осуществляется бессознательно. На нашу коммуникацию влияет работа феромонов и другие непроизвольные молекулярные процессы (не зря в английском языке о взаимной влюбленности говорят chemistry, “химия”). Бóльшая часть нашего восприятия бессознательна, вот почему реклама, ориентированная на подсознание, запрещена во многих странах. Бессознательное играет гораздо более глубокую роль в наших мыслительных операциях – включая те, что задействованы в памяти, восприятии, рассудке и даже речи, – чем принято признавать[340].

Скептики, сомневающиеся в ментальных способностях других видов, порой исходят из того, что соответствующие человеческие способности опираются на сознательный опыт (а стало быть, сознательный опыт – необходимый признак данной способности). Ради иллюстрации рассмотрим сомнения в том, обладают ли другие животные эпизодической памятью. Эти сомнения часто основываются на негласной посылке, что воспоминания, о которых сообщают люди, обусловлены осознанным проигрыванием в уме прошлых событий. Однако человеческая память не столь надежна и не столь зависима от сознательного припоминания, как нам кажется, – это создает печально известные проблемы с показаниями свидетелей в судах[341]. У склонности определять психологические процессы через преувеличенное описание их типичных человеческих проявлений, чтобы отказать другим видам в существовании этих процессов, даже есть (труднопроизносимое) название: антропофабуляция[342].

Тяжелое бремя доказательства

Давайте теперь вернемся к обычному возражению, что мы никогда по‐настоящему не узнаем переживаний других видов – или, как выразился Нагель, каково быть ими. Буквально вчера как раз об этом заговорила одна моя студентка. По дороге на занятия она увидела, как две серые крысы, играя, наскакивали друг на друга на маленьком пятачке травы. Судя по тому, как воодушевленно они боролись и мирились, им было весело. Но, спросила она, откуда нам знать, что крысы переживают веселье? Откуда такая уверенность в этом?

На самом деле, возможно, мы никогда не сможем быть уверенными в этом на сто процентов. И так обстоит дело с любым субъективным опытом. В случае с людьми мы привыкли полагаться на различные формы несовершенных, косвенных свидетельств (в том числе на поведение людей и их собственные слова о том, что они чувствуют), делая выводы о существовании того, что нельзя наблюдать напрямую. Некоторые из подобных свидетельств (например, словесное выражение чувств – косвенный источник информации) могут быть нам недоступны, когда речь идет о других видах, но ведь есть множество других источников данных!

Десятилетия исследований показывают, что язык тела и другие невербальные сигналы в коммуникации не менее важны, чем звучащая речь[343]. Мы часто пользуемся этими источниками информации, чтобы понять людей, на чьем языке не говорим. Например, мой партнер Лукас и его родня – из Нидерландов. Его маленькие племянники и племянницы только начинают учить английский в школе, а голландским я все еще владею не очень хорошо. Но то, что мы не говорим на общем языке, не означает, что мы не понимаем друг друга. Нам приходится проявлять чуть больше креативности – обращать внимание на выражения лица, жесты и тому подобное, – и иногда кажется, что это приводит к еще более глубокому пониманию. Как однажды сказал голландский философ Рене тен Бос, “мы с вами… именно в разговоре [оставляем] многое невидимым”[344].

Просто представьте, что вы на корабле в океане. Волны становятся все выше, разыгрывается качка. Вы выходите на палубу подышать свежим воздухом и видите человека, совершенно незнакомого. Он бледен, в поту, его рвет. Есть достаточно оснований полагать, что у него морская болезнь, даже если он уверяет вас в обратном. Вы не можете знать наверняка, как он себя чувствует (с полной уверенностью), но вы можете быть достаточно уверены. Точно так же, когда пес взвизгивает, наступив на осу, хромает и поджимает укушенную лапу, можно исходить из того, что он переживает