Высокомерная обезьяна. Миф о человеческой исключительности и его значение - Кристин Уэбб

кратчайший путь к пище в лабиринте. Но одна группа ученых захотела узнать, сумеют ли слизевики, в особенности неожиданно встреченный мною желтый Physarum polycephalum (физарум многоглавый), создать столь же сложные сети, как транспортные сети, построенные людьми. Эти ученые, что, возможно, неслучайно, были из Японии. Тамошняя система железных дорог – одна из самых надежных и эффективных в мире, торжество сложного проектирования, для которого понадобилось много лет работы целой команды талантливых и трудолюбивых инженеров.

В одном исследовании ученые поместили овсяные хлопья (любимое лакомство физарума) на влажную поверхность в различных точках, соответствующих расположению городов вокруг Токио[373]. Они даже добавили участки яркого света (избегаемого слизевиками), имитируя горы, озера и другие топологические препятствия, которые приходится объезжать поездам. Затем они выпустили туда физарума. Всего через сутки адаптации к среде слизевик распространился между кучками хлопьев, сформировав каналы передачи питательных веществ в виде сети, почти идентичной реальной железнодорожной системе Токио и его окрестностей. Кое-где решение слизевика оказалось даже эффективнее, причем пришел он к нему во много раз быстрее, чем люди.

В другом исследовании перед слизевиком поставили еще более трудную задачу. Представьте, что коммивояжеру нужно найти маршрут, чтобы обойти все дома в округе и вернуться в отправную точку, не зайдя ни в один дом дважды. Самый точный способ решения так называемой задачи коммивояжера – вычислить каждый возможный маршрут, а затем определить, который из них кратчайший. Но уже с несколькими пунктами назначения задача быстро превращается в неразрешимую. Экспоненциальный рост количества возможных решений становится огромным препятствием для математических алгоритмов: вычисление маршрутов для нескольких сотен точек займет на суперкомпьютере годы. Однако, используя тот же метод, что и в эксперименте с токийскими железными дорогами, исследователи показали: физаруму понадобилось лишь вдвое больше времени, чтобы решить задачу для карты с восемью городами, чем для карты с четырьмя, хотя возможных маршрутов в этом случае почти в тысячу раз больше[374]. Короче говоря, слизевик запросто решил задачу, с которой с трудом справляются самые мощные компьютеры в мире, не говоря уже о людях.

Много лет существовало твердое убеждение, что для какой‐либо когнитивной сложности необходима нервная система с центром в мозге. Как мы увидели, животные вроде осьминога опровергли эту логику. Но с недавних пор внимание привлекает все большее разнообразие форм жизни – включая существ с очень простыми нервными системами (таких как кишечнополостные) или вовсе без оных (растения, грибы, слизевики). Накапливаются свидетельства, что эти другие формы жизни взаимодействуют с миром высокочувствительно и разумно, что они тоже могут обладать своего рода психикой[375].

Неудивительно, что многие исследователи по‐прежнему настаивают на использовании подобных терминов только применительно к организмам, обладающим мозгом. Такие ученые без проблем признают, что организмы вроде растений ведут себя умно, но считают, что проецировать на них “человеческие” ментальные способности – это чересчур. Например, оксфордский палеобиолог Ричард Форти в интервью для журнала Smithsonian критикует риторику вокруг деревьев как “настолько антропоморфизированную, что она становится бесполезной”. Он объясняет: “У деревьев нет воли или намерения. Они решают задачи, но у них все контролируется гормонами и все возникло путем естественного отбора”[376]. Иными словами, у деревьев отсутствуют акторность или способность к обучению, их поведение обусловлено в основном инстинктом. Иные интерпретации, предостерегает Форти, могут привести людей “к поспешным ошибочным выводам, а именно: что деревья – чувствующие существа наподобие нас”.

По крайней мере отчасти скептицизм в отношении “растительного” интеллекта восходит к знаменитой книге “Тайная жизнь растений”, вышедшей в 1970‐х годах[377]. Ее авторы, опираясь на результаты экспериментов с пристегиванием растений к полиграфам, утверждали, что растения способны воспринимать человеческие эмоции. Научное сообщество высмеяло эту книгу как псевдонаучную, что затормозило дальнейшие исследования когнитивных способностей растений на десятилетия. Но недавнее возвращение ученых к этим исследованиям с применением более достоверных методов воскрешает данную тему.

В числе этих ученых – эволюционный эколог Моника Гальяно, моя подруга и коллега. В 2014 году она провела серию экспериментов, чтобы проверить, способны ли растения, подобно животным, демонстрировать базовый тип научения, известный как “привыкание”[378]. Привыкание позволяет организмам сохранять внимание к важным стимулам в своей среде, игнорируя те, что оказались незначимыми и безвредными.

Моника работает с видом Mimosa pudica, мимозой стыдливой. Садовники называют мимозу “чувствительным” растением: если коснуться или еще как‐то побеспокоить ее, она быстро складывает свои листики, словно отпрянув в испуге или пытаясь защититься[379].

В одном из экспериментов Моника использовала специально сконструированный аппарат, который сбрасывал эти растения с небольшой высоты. Поначалу мимоза складывала листья – типичная реакция на угрозу. Но через какое‐то количество повторений растения прекратили реагировать на сбрасывание. Иными словами, они привыкли падать. Они выучили, что это не угроза.

А может, предположили скептики, растения прекратили реагировать просто потому, что устали. Предвидя это возражение, Моника предъявила новую угрозу – встряхивание растений. При сотрясании горшков листья снова сложились – они не смогли бы этого сделать, будь они истощены. Что еще удивительнее, растения сохранили память. Когда месяц спустя знакомый эксперимент с падением повторили, листья остались раскрытыми.

Эти результаты лучше всего описываются словами “научение” и “память”, но подобная лексика смущает научное сообщество. Говорят, что растения не способны обучаться и запоминать, поскольку у них нет мозга. Разумеется, у растений (а также у грибов и некоторых таксонов животных типа губок) вообще нет нейронов. Большинство из них модулярны, им присущ повторяющийся, неограниченный тип роста. Но это одно из их преимуществ. Не обладая центральными незаменимыми органами, растения могут потерять 90 % своего тела и выжить, а многие виды способны вырасти из отломанных кусочков или черенков.

Господствующий взгляд, согласно которому растения не обладают интеллектом, так как у них нет мозга, иногда называют “культом нейроисключительности”. Экофилософ Деррик Дженсен уподобляет его тавтологии. В математике тавтологией называется “логическое утверждение, в котором вывод равносилен посылке”[380]. Это аналог порочного круга. Если мы определяем что‐либо вроде интеллекта как явление, требующее наличия мозга, то у видов без мозга и нейронов интеллект по определению будет отсутствовать. Это проблема логики, ведь бессмысленно определять что‐либо в терминах самого себя! Многие споры об интеллекте животных, растений и даже об искусственном интеллекте, как говорит писатель Джеймс Брайдл, “оказываются, таким образом, бесконечными и в итоге довольно бессмысленными, так как это скорее споры о значении слов, чем о сути вещей”[381].

И действительно, Моника утверждает, что ее оппоненты оспаривают не сами данные, а использованные ею слова. Они вопрошают: действительно ли это научение и память? Или это просто метафоры, позволяющие перекинуть мостик от знакомого мира животных к незнакомому миру растений?