Высокомерная обезьяна. Миф о человеческой исключительности и его значение - Кристин Уэбб

Поскольку успехи в нашем понимании когнитивных способностей традиционно связаны с изучением человека и других животных, неявно предполагается, что интеллект и сознание (и вообще все, что имеет отношение к “психике”) основываются на нейронных процессах. При отсутствии формы (нервной системы) мы предполагаем, что функция (мышление) тоже должна отсутствовать. Но это не более чем предположение, часто выдаваемое за очевидную истину.

Мышление есть то, что позволяет гибко использовать информацию в изменчивой среде и принимать здравые решения, отточенные опытом. Постановка вопроса “Мышление ли это?” сомнительна, неоднозначна, поскольку зависит от того, как мы определяем мышление, в частности – определяем ли мы его в антропоцентрических категориях. Внятнее было бы спрашивать: “Как эволюция решает эту конкретную задачу с помощью различной морфологии?”

Что, если эволюция решила задачу мышления для растений иначе, чем для животных? Специалисты по растениям станут первыми, кто признает, что механизмы интеллекта у растений и животных различаются[397]. Ведь так обстоит дело со многими процессами, которые мы обозначаем одними и теми же словами (например, с дыханием, обменом веществ, питанием, иммунитетом, размножением, ростом, развитием и прочим). Однако же, когда речь заходит о психике, мы склонны апеллировать к иерархии, “великой цепи бытия”, которая так или иначе сохраняет свою стойкость и поныне.

Каково ими быть

А теперь главный вопрос: есть ли у этих других форм жизни сознание?

По мнению специалиста по биотехнологии растений Деванга Мехты, “ответ безоговорочный – нет”[398]. Он один из многих ученых, настаивающих, что растения (не говоря уже о грибах, слизевиках и других организмах, не имеющих нейронов) не могут обладать сознанием, поскольку оно требует структурно сложной нервной системы. Линкольн Таиз, известный физиолог растений, тоже на дух не переносит идею, будто растения способны переживать осознанные состояния вроде страдания: “нет мозга – нет боли”, решительно утверждает он[399]. По большому счету, эта позиция гласит, что быть растением “никаково”.

Все еще бушуют споры о применении слова “сознание” в нечеловеческом контексте, не говоря уже о контексте неживотном. Однако, насколько мне известно, мало кто из специалистов по когнитивным способностям растений категорически утверждает, что растения обладают сознанием. Скорее они отстаивают более скромную позицию: не нужно исключать возможность, что растения обладают психикой, лишь потому, что у них нет нейронов. Как ученые они задаются вопросом: а что, если?.. Возможно, мы так плохо понимаем сознание потому, что подходим к нему слишком узко; возможно, непредвзятость по отношению к психике у других видов поможет нам лучше понять психику вообще (включая нашу собственную).

Не преувеличивая, скажу, что осознание этого перевернуло мою жизнь. Учитывая, как мы укоренены в давней традиции верить в человеческую исключительность, можно запросто счесть, будто наш жизненный опыт и есть то, что определяет сознание, будто наши мозговые процессы – вершина психики. Наши родичи-приматы привлекли меня тем, что бросали вызов предполагаемому водоразделу между человеком и животными. Я осознала, что психика не обязана походить на нашу, чтобы быть сопоставимо сложной, а затем я обнаружила, что ограничивать эти аргументы царством животных – еще одна форма антропоцентризма.

К этому сводится суть многих разговоров, в которых я принимала участие за последние два года в рамках гарвардского книжного клуба “Сознание у растений”, возглавляемого моими подругами Натальей Швин и Рейчел Петерсен. Особенно любопытно отметить параллели между современными дебатами о психике растений и историческими дискуссиями об интеллекте и сознании у животных. Развивая эту тему, я задаюсь вопросом, почему мы постоянно спускаем границу обладания сознанием все ниже и ниже по “лестнице жизни”. Когда мы наконец задумаемся о том, чтобы вообще отказаться от подобных “границ”?

Специалисты в быстро развивающейся области так называемого базального (базового) познания, например Памела Лайон, утверждают, что эволюция заложила прочный фундамент способностей, традиционно относимых к “когнитивным”, еще от 500 до 650 миллионов лет назад, задолго до появления нервных систем. “Восприятие, память, валентность, научение, принятие решений, предвидение, коммуникация – все, что когда‐то считалось прерогативой человека, обнаруживается у широкого спектра живых существ, – пишет Лайон, – включая бактерий, одноклеточных эукариот, растения, грибы, животных без нервной системы и животных с простыми нервными системами и мозгом”[400]. Когда станет экономнее предполагать, что сознание и чувствительность – фундаментальные и повсеместные аспекты природного мира? Хотя это пока еще точка зрения меньшинства, убеждение, что все обладает некой формой сознания, все больше распространяется среди западных философов и ученых (многие полагают, что этот взгляд – известный как панпсихизм – дает наибольшую надежду разрешить трудную проблему сознания) [401]. Но, как мы покажем ниже, бесчисленные анимистические и языческие традиции коренных народов издавна рассматривают мысль, что нечеловеческий мир обладает чувствами, как самоочевидную – это осознание основано на опыте и развитии взаимовыгодных отношений[402].

Теории сознания сложны, и я не буду настаивать, что все допускаемые мною возможности реальны. Я настаиваю лишь на том, что культ человеческой исключительности мешает судить об этих возможностях непредвзято и что они как минимум столь же правдоподобны, как те причудливо запутанные представления, которые ныне сходят за здравый смысл. Конечно, трудно даже помыслить, что сознание может означать для других организмов. Но уж точно нет оснований отвергать его существование. Зачем ставить под сомнение, принижать или отрицать у других видов то, что мы едва понимаем у самих себя? То, что я едва понимаю у самой себя? Если перевернуть бремя доказательства и предположить, что способность чувствовать повсеместно распространена во всех своих чрезвычайно разнообразных формах, как это преобразит нашу науку? И наши отношения с миром природы в целом? Когда я научилась задавать подобные вопросы, это расширило границы моего собственного бытия, наполнило каждый мой день возрожденным чувством детского удивления, любопытства и сопричастности всему живому. Жизнь в мире с раздвинутыми границами – непреходящий дар.

Мы завершим эту главу тем же, чем и начали, – вопросом Нагеля: каково быть летучей мышью (или шимпанзе, или форелью, или горохом, если уж на то пошло)? Был ли он прав, утверждая, что мы никогда не сумеем ответить на подобные вопросы, что они лежат за пределами нашей способности к воображению? Но ведь по той же самой логике мы не можем достоверно знать, что творится в головах у других людей. Однако это не должно останавливать нас от попыток узнать, что там происходит (и мы действительно изо дня в день пытаемся общаться с другими людьми). Кто‐то считает, что мы, возможно, никогда не разрешим так называемую проблему другого сознания. Но это проблема, решение которой нам могут помочь найти