Высокомерная обезьяна. Миф о человеческой исключительности и его значение - Кристин Уэбб

личное пространство обычно расширяется (самец должен быть восприимчив к этому изменению, если хочет добиться успеха). А когда доминантный павиан нападает на подчиненного, личное пространство подчиненного относительно доминантного расширяется до тех пор, пока оба не помирятся или напряжение не спадет. Опять же: важнейшие открытия Сматс, касающиеся социальности павианов, были сделаны не путем холодного, отстраненного наблюдения, они опирались на такие отношения с павианами, в которых человек признает их субъектность и индивидуальность.

Сматс – представительница традиции женщин-приматологов (включающей Джейн Гудолл, Дайан Фосси и Бируте Галдикас), которые внесли основополагающий вклад в понимание наших родственников-приматов, поскольку относились к этим животным в первую очередь как к социальным существам, а не как к объектам научного исследования. Их подход наиболее емко выражается японским словом kyokan – “вчувствование”, и японские приматологи тоже используют этот метод, давший глубокие знания о сообществах приматов[404]. Хотя формирование отношений, основанных на взаимном приятии и доверии, иногда считается противоречащим строгой науке, эти исследования дают нам основания верить, что подобные взаимоотношения – основа подлинного понимания. На ум приходит фраза из книги Клайва Стейплза Льюиса: “Людей изучать нельзя, их можно узнавать, а это дело другое”[405][406].

Индивидуальность

Спросите любого приматолога, кто его любимая особь среди тех, с кем он работает. Скорее всего, он не затруднится с ответом. В моей области бытует шутка, что выбирают обычно не исследователи – это исследователей выбирают. Вспомним, что Винтер, самка бурого капуцина, которая в мой первый день работы почмокала губами в мою сторону, первая приблизилась ко мне, подкрепляя этот приветственный жест. Естественно, после этого она стала моей любимицей среди капуцинов.

Прожив достаточно долго вместе с животными вроде павианов, вы узнаете каждого как неповторимую индивидуальность. Поначалу вы можете идентифицировать их по физическим признакам: размерам тела, форме ушей, хвоста или морды, характерным шрамам или прядям шерсти. Но со временем вы начинаете воспринимать каждую особь как совокупность привычек и предпочтений: у каждой своя походка, неповторимый голос, стиль социального взаимодействия, любимая еда, предпочитаемое место отдыха и другие отличительные черты. Более того, каждый павиан знает вас по‐своему и взаимодействует с вами чуть иначе, и это надежный способ их различать. Такая мозаика своеобычных манер – повадки и характер павиана – слишком индивидуальна, чтобы ее не заметить, настолько, что порой бывает трудно (например, при подготовке других исследователей) вспомнить “очевидные” физические признаки, отличающие одну особь от другой. Вы издали видите, кто есть кто, но не можете объяснить почему.

Личность животного – индивидуальные различия в поведении, независимые от времени и контекста, – описана у столь разнообразных организмов, как морские анемоны, мыши, лоси, пауки, тараканы, еноты, раки-отшельники и ящерицы. А значит, личность существует во всем животном царстве. Однако исследования на эту тему когда‐то считались “гуманитарщиной”, которая рискует впасть в научный грех антропоморфизма, и, в частности, поэтому работа в данной области началась так поздно (человеческие психологи начали изучать личность как минимум столетием ранее). Индивидуальные различия долгое время принижались и считались помехой на пути к “усреднению” или вычислению адаптивных оптимумов поведения. Но всякий, у кого есть два и больше домашних питомцев, легко замечает различия в их характере, и наука в конце концов наверстала упущенное. Признание этого разнообразия играет центральную роль в отходе от антропоцентрической склонности считать всех животных одинаковыми единицами однородной массы, следующими врожденной или приобретенной видовой инструкции. И это не говоря уже о фундаментальных следствиях для теории эволюции (в конце концов, индивидуальная изменчивость и есть сырье, с которым работает естественный отбор).

Мой интерес к поведению животных способствовал закономерному любопытству: играет ли роль личность шимпанзе в повадках, связанных с разрешением конфликтов? В ходе длительного исследования мы с коллегами обнаружили, что одни шимпанзе стабильно мирятся чаще других и идут на примирение после конфликта быстрее[407]. Эти различия нельзя было приписать таким факторам, как ранг или пол, – склонность разрешать конфликты отражала личный характер особи (как и ее конкретные взаимоотношения с противником). Через несколько лет мы изучали вопрос, различается ли у разных особей и привычка успокаивать других во время стресса (склонность к утешению). И снова мы обнаружили поразительные личностные различия в склонности к утешению[408]. Учитывая связь между утешением и эмпатией, результаты наших исследований предполагают, что одни шимпанзе эмпатичнее других (пожалуй, это не должно нас удивлять, если вспомнить о хорошо известных индивидуальных различиях в уровне эмпатии у людей).

Бесконечное, по‐видимому, разнообразие признаков – эмпатичность или отчужденность, смелость или осторожность, агрессивность или робость, дружелюбие или антисоциальность – говорит о том, что индивидуальность у шимпанзе – правило, а не исключение. Совсем недавно моя студентка Зои Голдсборо обнаружила, что даже стресс у шимпанзе проявляется глубоко индивидуально: “нормальное” для одного шимпанзе может быть показателем неблагополучия для другого[409].

А если задуматься о других видах, помимо наших близких родичей-приматов и любимых домашних питомцев, то разнообразие типов личности возрастает экспоненциально. Барбара Сматс размышляет: “Мое осознание индивидуальности всех существ и способность по крайней мере некоторых существ реагировать на мою индивидуальность преображает мир во вселенную, полную возможностей развивать самые разнообразные межличностные отношения”[410].

В 1938 году британская натуралистка и музыкант Лен Говард купила участок земли в Сассексе и начала строить дом. Позже она назвала его Птичьим домиком, поскольку разделила жилье с зарянками, воробьями, черными дроздами, большими синицами, певчими дроздами, вьюрками и другими местными птицами. Говард считала, что лучший способ изучать птиц – наблюдать их в естественной среде, а не в лаборатории (как было принято в то время). Поэтому она держала окна открытыми и позволяла птицам свободно влетать в дом и вылетать из него.

Говард много лет прожила рядом с птицами. Она близко познакомилась с ними как с личностями, ведь они быстро усвоили, что могут ей доверять. В традиционных исследованиях птичьего поведения птицы часто пугаются, но Говард считала, что завоевать доверие птиц важно для понимания их интеллекта. “Не сомневаюсь, что лазоревки и зарянки не проявили бы своего интеллекта, если бы боялись моего присутствия. Часто о птичьем поведении судят в обстановке, когда птица панически боится наблюдателя. Однако же многие люди предпочли бы не проходить тестирование на интеллект, когда они или их дети находятся под потенциальной угрозой немедленной смерти”[411].

Книга Говард “Птицы как личности” полна свидетельств (включая восхитительные фотографии) того, что птицы в ее присутствии чувствовали себя непринужденно: они садились к ней на плечо, вспархивали на колени и прятались от соперников в ее волосах. Близкий контакт и внимательность научили Говард считывать язык тела, мимики и вокализаций птиц (а птицы освоили то же самое