Высокомерная обезьяна. Миф о человеческой исключительности и его значение - Кристин Уэбб

из общей картины – если мы постулируем, что понимание другого сознания возможно без признания нашей собственной роли как участников ситуации. Для феноменологов живые тела семиотичны и исполнены смысла, зачастую они несут не меньше значения, чем слова (с феноменологической точки зрения язык и сам по себе материален и телесен). Поэтому восприятие другого сознания основывается не на логике – выведении “внутренних” мыслей из “внешнего” поведения, – а на чем‐то куда более непосредственном. Воспринимать тело – и значит воспринимать сознание.

Если все это кажется контринтуитивным, то, вероятно, в силу стойкости дуалистической позиции, разделяющей бездумное физическое тело и мыслящий нематериальный дух. Большинство ученых и философов в наши дни открыто отвергают картезианский дуализм тела и духа, однако он продолжает формировать многие из наших интуитивных представлений об устройстве мира. И как мы убедились, этот дуалистический взгляд часто имеет практическое следствие: природные сущности изображаются как механизмы, объекты и ресурсы, которые следует использовать, а не чтить. В конце концов, scala naturae и “великая цепь бытия” – это еще и лестницы развоплощения (где на вершине стоят чистый разум и дух, тогда как внизу располагаются чистая телесность и материя). Как утверждает писательница Мелани Челленджер, представление, будто наше тело не имеет значения, глубоко укоренено в идее человеческой исключительности и фундаментальной борьбе с нашей собственной “животностью”[432].

Странное сродство

Для феноменологов вроде Мерло-Понти реальность основывается на базовой идее, что другие тоже воспринимают и переживают мир как воплощенные сознания или субъекты, из чего проистекает множество субъективных точек зрения. Наше понимание мира не является сугубо индивидуальным. Напротив, оно сложным образом переплетается с чужими переживаниями – будь то переживания людей, собак или любого числа других чувствующих субъектов, формирующие общее чувство бытия. Например, со временем я и моя собака Эмбер стали предвкушать наши повседневные дела, такие как кормление и прогулки, демонстрируя определенный набор взаимных ожиданий. Ее острые чувства и инстинкты влияли на мое восприятие среды, привлекая мое внимание к таким вещам, которых без собаки я бы не заметила (к приближающимся незнакомцам, неброским грибам, признакам того, что недавно в нашем саду побывали олени), и формируя общее чувство безопасности и бдительности. Вместо того чтобы пытаться отделить знание от влияния субъективности в погоне за чистой объективностью, феноменологи считают, что эти интерсубъективные переживания (то есть переживания, возникающие при взаимодействии двух субъектов) играют существенную роль в нашем понимании реальности.

Это ощущение взаимности заключается в самом слове “сознание” – “со-знание”, “совместное знание с кем‐то другим”. Акцент на понимании реальности в категориях отношений между сущностями (а не сущностей как таковых) находит любопытную параллель в современной физике[433]. Согласно квантовой теории, субатомная частица может присутствовать одновременно в нескольких местах, существуя как чистая потенциальность, – до того, как она будет измерена, то есть до того, как ее пронаблюдает сознающий ум. Только тогда она проявится в привычной нам реальности с определенными координатами во времени и пространстве. Простое наблюдение за сущностями меняет их, а следовательно, они способны существовать лишь в отношениях с другими вещами. Так как само существование материи может зависеть от воспринимающего субъекта, квантовая механика бросает вызов идее, будто наука способна открыть реальность, существующую независимо от нашего наблюдения за ней. С этой “отношенческой” квантовой точки зрения само представление о нейтральном наблюдателе теряет смысл.

Я нередко задумываюсь, не является ли запрет в науке на интерсубъективность и отношения причиной, по которой попытки продемонстрировать определенные способности других видов часто терпят провал. Возьмем, к примеру, способность к языку. Исследования в этой области обычно подразумевают обучение других животных нашим языкам или использование новых технологий (например, машинного обучения и робототехники) для расшифровки их языков. Более плодотворный подход, основанный на интерсубъективности, мог бы быть связан с совместной выработкой нового общего языка – с исследователями в роли активных, вовлеченных участников, во многом подобно тому, как владельцы домашних питомцев вырабатывают его со временем естественным путем[434].

Связь, которая возникает из этих интерсубъективных, межтелесных взаимодействий с другим видом, Мерло-Понти однажды охарактеризовал как “странное сродство”[435]. Странное сродство основывается на “общей воплощенности в общем мире, даже если стили тела и стили обитания в этом мире радикально различаются”, объясняет философ Келли Оливер[436]. В этом отношении странное сродство признает различия между человеком и другими животными, но не позволяет этим различиям порождать привилегии. Скорее различия в восприятии и способах бытия ценятся как многообразные способности общего сенсорного, воплощенного опыта. Отношения между человеком и другими животными устроены не иерархически, а горизонтально, укорененные в нашей общей телесной природе.

Существует достаточно свидетельств, что, когда у людей есть больше возможностей жить бок о бок с другими видами, могут развиваться глубокие интерсубъективные отношения – даже с теми видами, с которыми, как обычно считается, устойчивые связи невозможны. Я ежедневно натыкаюсь в соцсетях на вирусные видео, запечатлевшие неожиданные примеры дружбы. Аквалангистка устанавливает доверительные отношения с дикими акулами, которые позволяют ей извлекать крючки из их пастей. Садовник выкармливает бескрылую пчелу, и так возникает необычайное товарищество. Чем неожиданнее взаимодействие – чем “страннее” сродство, – тем, похоже, лучше. Всемирная популярность документального фильма Netflix “Мой учитель-осьминог” – еще один пример растущего интереса к общению с существами, радикально отличающимися от нас. По мере того как исследования по антрозоологии – науке, изучающей отношения между человеком и животными, – все глубже погружаются в эту тему, встает новый вопрос: не дают ли нам связи с другими видами нечто такое, чего не способны дать связи с собратьями-людьми?

“Что попугай знает о ПТСР?”

В 2016 году в газете New York Times вышла статья под заголовком “Что попугай знает о ПТСР?” [437]. В ней сообщалось о неожиданных привязанностях между людьми-ветеранами и попугаями из приюта для птиц “Серенити-парк” в Лос-Анджелесе. У многих ветеранов было тяжелое посттравматическое стрессовое расстройство. Там, где оказались бессильны традиционные методы терапии, помогла дружба с птицами. “Я вижу травму, общую травму, которую перенес я и которую перенесли эти птицы, – объяснил один ветеран, поглаживая белобрюхого попугая по кличке Кешью. – Прямо сердце готово выпрыгнуть из груди, так хочется кормить их, заботиться о них, и это помогает мне справляться с травмой. И все это без слов”.

Девятилетняя девочка, которой диагностировали расстройство аутистического спектра, испытывала трудности в социальных взаимодействиях со своими одноклассниками и родственниками. Но в ходе исследования, где требовалось общение с кошками и собаками, она продемонстрировала необычайный уровень эмпатии и интерсубъективного понимания. Она не только предвидела конкретные события, касающиеся их благополучия (“Но они же не смогут слезть!” – воскликнула она, узнав, что котята умеют лазить по деревьям), но и задумывалась об их субъективном переживании этих событий (“Им же страшно!”). Клинический