Высокомерная обезьяна. Миф о человеческой исключительности и его значение - Кристин Уэбб

Подрывная наука

Сюзанна Симард, профессор лесной экологии в Университете Британской Колумбии, в детстве бродила с родителями по вековым лесам Канады, исследуя замшелые тропы, собирая грибы и сооружая крепости и плотики из опавших веток[468].

Будучи юной студенткой в лесоводческом училище, она усвоила общепринятую догму: жизнью в лесу правит конкуренция. Согласно этому взгляду, деревья – одиночки, постоянно конкурирующие друг с другом за доступ к свету, воде и питательным веществам.

В то же самое время Симард беспокоило распространение коммерческих проектов лесозаготовок, при которых смешанные леса вырубались и замещались однородными посадками одного вида. Во многих отношениях традиционный подход, ставивший во главу угла конкуренцию, санкционировал подобные лесоводческие практики, отдавая предпочтение таким технологиям, как прополка, посадка на определенном расстоянии и прореживание, чтобы дать место определенным особям или видам. За этими инициативами “обеспечить свободу роста” стояла идея, что посаженные деревья будут процветать, если сократить конкуренцию с другой растительностью.

Но по сравнению с деревьями вековых лесов, которые знала и любила Симард, деревья в посадках оказались больше подвержены болезням и климатическому стрессу. Без конкурентов их здоровье ухудшилось. Например, Симард заметила, что при вырубке соседних деревьев вроде берез саженцы дугласовой пихты чаще болели и гибли. Но почему? Саженцам хватало места, и они получали дополнительные свет и воду. Так почему им становилось заметно хуже?

В итоге Симард получила грант на проверку своей догадки: что ответ кроется в почве. Она предположила, что если высаженные сеянцы смешаны с другими видами, то они лучше выживают за счет какой‐то подземной системы поддержки, в которой задействованы их корни. Чтобы проверить эту идею, Симард высадила вместе березы и ели и проследила, как молекулы углерода перемещаются от одних к другим. Ее новаторское диссертационное исследование показало, что березы и ели сотрудничают, обмениваясь углеродом через подземные грибные сети, связывающие их корневые системы (микоризные сети). Чем больше тени березы отбрасывали на елки, тем больше углерода поступало к елкам. По сути, существовала сеть передачи углерода от берез к елкам, компенсировавшая эффект затенения. Исследование Симард, бросившее вызов давнему представлению, будто виды всегда конкурируют, в 1997 году попало на обложку журнала Nature, где эти сети получили название “лесного интернета” (Wood Wide Web) [469].

С тех пор Симард и ее студенты открыли обширные микоризные сети, соединяющие деревья на определенных участках леса. Зачастую деревья связаны друг с другом через более старое дерево, которое Симард называет “материнским” или “узловым”: оно делится питательными веществами с другими деревьями и с подростом. Грибная сеть помогает не только обмену питательными веществами, но и защите растений от вредителей и заболеваний[470]. Однако у этой медали есть и обратная сторона. Когда растения сами не способны осуществлять фотосинтез, они могут отбирать ресурсы у других через те же самые общие микоризные сети. И не все вещества, передающиеся по сетям, полезны для реципиента: например, растения могут также выделять токсины, замедляющие развитие их соседей.

Хотя исследование Симард попало в топовый научный журнал, она столкнулась с бурной отповедью и критикой за то, что посмела бросить вызов традиционному лесоводству – области мужского господства. Как она вспоминает в 2020 году в интервью для New York Times: “Старые лесоводы говорили, что надо просто изучать рост и продуктивность. …А меня больше интересовало, как взаимодействуют эти растения. Они считали, что все это слишком по‐девчачьи”[471]. Скептицизм в отношении исследования Симард сохраняется, отчасти в силу укоренившихся представлений, что человек – единственный вид, способный к столь развитой кооперации[472]. Этот скептицизм основан также на предположении (тиражируемом скорее медиа, чем самой Симард), что связь через микоризные сети всегда полезна для деревьев. Подобные однобокие нарративы игнорируют разнообразие и сложность отношений, возможных в лесу. Лес – это конкурирующая и сотрудничающая экосистема. И снова речь идет о тонком взаимодействии, обмене, важнейшем равновесии, определяющем всякие живые, эволюционирующие, динамические отношения.

Симард объясняет свои мытарства склонностью западной науки упускать из виду подобные отношения. “Мы не задаем хороших вопросов о взаимосвязанности леса, поскольку все мы воспитаны как редукционисты. Мы разбираем все на части и изучаем процессы поодиночке, хотя и знаем, что они не происходят изолированно”[473].

Как признает Симард, это экологическое представление о взаимосвязи всего живого издавна было частью многих анимистических взглядов на реальность, свойственных коренным народам и рисующих мир в свете отношений взаимности. Как мы убедимся в следующей главе, современные передовые научные открытия Запада лучше согласуются с подобными мировоззрениями, чем обычно считается. Но даже на протяжении западной истории различные ученые отвергали редукционизм в пользу взаимосвязанности. Дарвин, вместо того чтобы рассматривать природу как совокупность дискретных объектов, видел в ней плотно переплетенную сеть субъектов. Досточтимый немецкий философ Гёте отстаивал холистический подход к изучению природного мира, заметив, что “в природе мы никогда не видим ничего по отдельности, но все в связи с чем‐то еще, что существует прежде него, рядом с ним, под ним и над ним”[474]. Его друг, великий натуралист Александр фон Гумбольдт, тоже верил в изучение отношений между элементами природного мира, а не в разделение их. “Все, – писал Гумбольдт, – есть взаимодействие и взаимность”[475].

В конце XIX века развитие экологии – науки об отношениях живых существ с их физическим окружением – бросило официальный вызов принципам научного редукционизма. Экологию окрестили “подрывной наукой” за то, что она заставляет людей переосмыслить свое место в природном мире[476]. Заметным ее ответвлением является так называемая глубинная экология, основанная в 1970‐е годы норвежским философом Арне Нессом[477]. Эта экологическая философия открыто отвергает антропоцентризм, подчеркивая самоценность всех живых существ и признавая глубокую взаимосвязанность, определяющую наше существование.

Грибы и деревья настолько взаимосвязаны, что, по мнению некоторых ученых, не стоит рассматривать их как отдельные организмы, скорее лес функционирует как единая сущность. Согласно принципам глубинной экологии, все тесно взаимосвязано со всем. Люди не исключение. Так где заканчивается природа и где начинаемся мы?

“Мы никогда не были отдельными особями”

Влиятельные мыслители предостерегают, что употребление таких выражений, как “природный мир” и “среда” (как я делаю ради удобства в этой книге), грозит предположением, будто природа лежит где‐то вне нас[478]. То есть само существование слова и концепта “природа” подкрепляет дуалистическое восприятие природного мира как отдельного от человеческой культуры или общества. Антрополог Мэрилин Стратерн исследовала народность хаген в Папуа – Новой Гвинее и показала, что не все люди придерживаются этой оппозиции “природа – культура”. В статье, озаглавленной “Ни природы, ни культуры: случай хаген”[479] она утверждает, что, в отличие