Высокомерная обезьяна. Миф о человеческой исключительности и его значение - Кристин Уэбб

Почему человек настолько успешен как вид? У [человека и шимпанзе] почти 99 % общего генетического материала. Почему в таком случае человек заселил чуть ли не каждый уголок планеты, создав по пути Эйфелеву башню, “Боинг-747” и водородную бомбу?[502]

Краткое замечание в сторону: я бы не ссылалась на ядерное оружие как на свидетельство “успеха” нашего вида.

Но может быть, эта статья просто признает удивительную способность людей преобразовывать и контролировать окружающую среду? Однако даже и в этом отношении у нас есть соперники. Вспомним хотя бы про цианобактерии – одни из самых древних фотосинтезирующих организмов, – благодаря которым атмосфера Земли быстро насытилась кислородом в ходе так называемой Великой кислородной катастрофы. Миллиарды лет назад цианобактерии задали условия для той жизни, какую мы знаем сегодня, вызвав вымирание множества анаэробных (не требующих кислорода) организмов и позволив эволюционировать и процветать аэробным (требующим кислорода), таким как животные, растения и грибы.

Зоолог Луис Виллазон объяснял на Би-би-си, что даже человеческое притязание на экологическое господство представляет собой узколобый взгляд.

Человечество, безусловно, оказало глубокое воздействие на свою среду, но наша нынешняя претензия на господство основывается на критериях, которые мы избрали сами. Муравьев больше, чем нас, по численности, грибов – по массе, деревья живут дольше нас. Бактерии обходят нас по всем этим пунктам сразу. Они существовали за четыре миллиарда лет до нас и создали атмосферный кислород. Взятые вместе, бактерии превосходят нас численностью в миллиарды раз, и их общая масса превышает массу всех животных[503].

Измерение и определение эволюционного успеха конкретным видом господства, в котором, так уж вышло, человек преуспел, не говоря уже о господстве вообще, – эгоцентрическая точка зрения. Несложно также увидеть, что это определение антропоцентрично, – на примерах видов, которые преуспели другими способами.

Полезную иллюстрацию дают мхи. Как показала Робин Уолл Киммерер, мхи процветают на Земле уже более трехсот миллионов лет (а Homo sapiens – всего‐то двести тысяч) благодаря своей крайне низкой способности к конкуренции[504]. Эти мельчайшие растения выживают благодаря сотрудничеству – связывая почву, очищая воду и создавая надежную среду обитания для многих других лесных существ. Что, если бы мерой и средством достижения эволюционного “успеха” была кооперация? Или такие качества, как долгожительство, стойкость и способность поддерживать процветающие межвидовые сообщества?

Но человек находится на вершине пищевой цепи – разве это не свидетельство естественной иерархии? Нет, идея пищевой цепи предлагает упрощенный, линейный взгляд. Реалистичнее было бы изображать отношения потребления в экосистемах в виде пищевых сетей, состоящих из взаимосвязанных пищевых цепочек, в которых организмы взаимно влияют друг на друга на разных уровнях. Впрочем, если уж мы хотим мыслить линейно, то на вершине цепи продуцентов стоят растения. Они обладают чудесной способностью преобразовывать солнечный свет в пищу животным вроде нас. Без них наше существование было бы невозможно. Подразумевает ли это превосходство растений над людьми? А еще есть грибы на вершине цепи редуцентов, которые перерабатывают органическую материю (например, мертвые растения и погибших животных) в более простые соединения, тем самым способствуя плодородию почв, циклическому обмену питательными веществами и здоровью растительных сообществ. Зачем выстраивать иерархии, основанные сугубо на потреблении – ценности, глубоко укорененной в капиталистической культуре, – когда взаимоотношения в природе можно описывать мириадами способов?

Стандартный взгляд на эволюцию подчеркивает конкуренцию за ресурсы. При использовании этой оптики человеческое вознесение над природным миром может показаться логическим, неизбежным следствием нашего собственного естественного отбора. Соответственно, экологический кризис порой изображают как неизбежную составляющую эволюционного процесса: логический итог действий человечества во имя собственных интересов. Аналогичным образом ученые и журналисты часто утверждают, что человеческий ум попросту не приспособлен для решения проблемы климатических изменений. Существуют естественные психологические барьеры, гласит это утверждение, которые мешают нам действовать в необходимых масштабах. Назовем это нарративом неизбежности. Я с ним не очень‐то согласна, как вы могли уже догадаться по моему тону.

Например, как доказывают Квентин Аткинсон и моя коллега Дженнифер Джекет, нарратив неизбежности не учитывает огромные внутрикультурные и межкультурные различия в том, как люди реагируют на изменения климата[505]. Не существует универсальной человеческой реакции на эту проблему. Изображать бездействие в отношении климатических изменений как часть человеческой природы (полагая, что оно не только естественно, но и неизбежно) – это способ оправдать статус-кво. А еще такой подход удобно представляет ответственность за изменение климата в категориях скорее индивидуальных, чем культурных ценностей, норм и институций (включая корпоративных акторов).

Иногда неспособность других видов выживать в измененной человеком среде и, как результат, массовые вымирания изображаются как нормальный процесс “выживания наиболее приспособленных” – печальный продукт эволюционного успеха человечества. Однако важно понимать, что подобные вымирания не отвечают параметрам естественного отбора[506]. Естественный отбор – это эволюция путем избирательного выживания и воспроизводства. Но когда вид находится под тяжелым давлением, приводящим к вымиранию, не остается места для избирательного выживания и воспроизводства, играющих ключевую роль в эволюции.

Итак, экологический кризис, с которым мы сталкиваемся в наши дни (как и наша коллективная неспособность решить проблему климатических изменений в необходимом масштабе), не является неким неизбежным итогом человеческого эволюционного процесса. Такое превратное понимание опять же излишне акцентирует роль конкуренции и индивидуализма. Вместо этого наше наследие стоит изучать с помощью гораздо более широкой оптики, которая видит в эволюции процесс постоянной адаптации и признает важную роль культуры.

Так что мы оставим после себя в наследство? Что скажут муравьи в 3011 году?

Божественный вид

Несколько лет назад я посетила доклад известного ученого Дэвида Кита о солнечной геоинженерии. Солнечная геоинженерия предлагает противодействовать глобальному потеплению, отражая солнечный свет от поверхности Земли – обычно путем распыления отражающих аэрозолей в стратосфере. По мере того как я слушала доклад, меня все больше смущали следующие из него выводы. Технология казалась пугающей и неземной – скорее из научной фантастики, чем из академической науки. Однако, как утверждал Кит, если ее реализовать (а первое испытание в полевых условиях недавно уже прошло в США), солнечная геоинженерия потенциально сможет замедлить, остановить или даже обратить вспять подъем мировых температур всего за несколько лет. Поэтому, даже испытывая внутреннее сопротивление, я задавалась вопросом: почему мы до сих пор не предпринимаем действий, необходимых для того, чтобы сократить глобальные выбросы и предотвратить климатическую катастрофу? И что, пожалуй, еще важнее, каковы альтернативы, если мы продолжим двигаться по пути бездействия?

Я почувствовала ностальгию по голубому небу (солнечная геоинженерия может привести к тому, что небо станет белым и туманным). В моем мозгу закрутились вопросы, касающиеся непреднамеренных последствий, таких