Высокомерная обезьяна. Миф о человеческой исключительности и его значение - Кристин Уэбб

Покорение космоса обещает дальнейшую экспансию человечества. Но реальность межзвездных путешествий заметно отрезвляет. Маловероятно, что мы переживем такое путешествие (за пределами защитного магнитного поля Земли властвуют смертельные уровни радиации), не говоря уже о физических и психологических проблемах жизни на другой планете. Что бы ни внушали вам Илон Маск и Джефф Безос, мы рождены и вскормлены Землей, наши тела и души развивались в глубокой взаимосвязи с силами этой планеты на протяжении миллионов лет эволюции. Воображать, будто мы не подчиняемся законам природы, – значит игнорировать суть нашего взаимосвязанного с другими видами существования. Предостерегающая история “Биосферы-2” служит ясным напоминанием о нередуцируемой сложности экосистем и о возможности непредвиденных экологических последствий. И хотя стратегии исхода с Земли могут казаться инновационными, я думаю, их лучше понимать как новое – и, вероятно, еще более мощное – выражение культа человеческой исключительности.

Человеческое господство способствует психологическому отчуждению от природного мира, сводя другие формы жизни (и даже целые планеты) к простым предметам для эксплуатации. Однако эта затея в конечном итоге несет вред и нам. Чем больше мы стремимся переделывать и контролировать природу, тем больше вредим себе. Эту догадку убедительно обосновала Рэйчел Карсон в своей книге 1962 года “Безмолвная весна”, где рассказывается о катастрофическом воздействии пестицидов на окружающую среду и человеческое здоровье. Как метко выразилась Карсон, “человек – часть природы, и его война против природы – неизбежно война против самого себя”[513].

Даже в смерти

И наконец, признание нашей взаимосвязи со всем остальным миром может привести к переосмыслению самой смерти. Антрополог Дебора Бёрд Роуз объясняет, что экологические сообщества – отношения между хищником и добычей, продуцентом и консументом, паразитом и хозяином – опираются на непрерывные межпоколенческие циклы жизни и смерти[514]. Она анализирует взаимосвязь этих двух процессов в экосистемах, подчеркивая, что смерть – не просто конец, но важнейшая составляющая круга жизни. Все это части одного и того же пути.

Тем не менее все чаще – и в связи с идеей, что мы не подчиняемся законам “густо заросшего берега”, – еще одной общей темой западной культуры становится избегание реальности смерти любой ценой. Переживают подъем проекты по бессмертию вроде криоконсервации, когда в надежде на будущее воскрешение люди решают, чтобы после смерти их тела (или даже только головы) заморозили. Трансгуманисты мечтают о будущем, когда человек сольется с высокоразвитыми системами искусственного интеллекта, чтобы продлить свою жизнь на неопределенный срок. Фантазии о загрузке нашего сознания в компьютер намекают на заманчивую возможность, что когда‐нибудь люди смогут пережить свои биологические, животные тела. С этой точки зрения наша истинная сущность – бесплотное сознание, некий парящий ум, а не целое чувствующее, движущееся, дышащее животное. Эту мысль емко выразил философ Дерек Парфит, написав: “Тело ниже шеи – несущественная часть нас”[515].

В книге “Как быть животным” писательница Мелани Челленджер утверждает, что подобные амбиции наследуют древним дуалистическим представлениям, отделяющим дух от тела и обесценивающим наше воплощенное, взаимозависимое существование[516]. Она подчеркивает, что на психическую жизнь человека (то, что можно назвать нашим “опытом”) глубоко влияет не только наш мозг, но все: от наших кишечных бактерий до состояния различных частей тела, органов и среды. Однако желание воспринимать человеческую психику как нечто особенное принижает наши животные тела, и дискомфорт только усугубляется от осознания нашей смертности. Он толкает нас на поиски технологических способов избежать смерти, вместо того чтобы принять ее как естественную часть жизненного цикла. В итоге, полагает Челленджер, наше восприятие своей ментальной уникальности становится нашей надеждой на спасение.

В 1973 году культурный антрополог Эрнест Беккер написал книгу “Отрицание смерти”, получившую Пулитцеровскую премию[517]. В ней он описал, как страх перед собственной смертностью заставляет нас отрицать свою животную природу. Его исследование того, как люди психологически справляются с фактом своей смертности, заложило основы так называемой теории управления страхом смерти, которая предполагает, что, столкнувшись с собственной смертностью, мы склонны дистанцироваться от других животных, ведь они напоминают нам о конечности нашего существования. Это подкрепляется многочисленными исследованиями, показывающими, что напоминания о нашей подверженности смерти запускают сильную психологическую потребность заявить: “Я не животное”.

Так, в одном эксперименте 2001 года американским студентам задали открытые вопросы, касающиеся их мыслей и чувств по поводу собственной смерти, например: “Запишите как можно подробнее, что, с вашей точки зрения, произойдет с вами, когда вы будете физически умирать и после того, как будете физически мертвы”[518]. После этого испытуемые читали эссе, в которых описывались либо отличия человека от других животных, либо сходства между ними. Когда испытуемых побуждали задуматься о собственной смертности, они демонстрировали отчетливое предпочтение текста, где подчеркивалась человеческая уникальность, тому, где речь шла о сходстве человека и животных.

Более позднее исследование подвергло этот феномен проверке в потребительско-маркетинговом контексте[519]. В рекламной кампании джинсов Wrangler 2010 года, озаглавленной “Мы животные”, люди изображали поведение разных зверей (например, женщина в джинсах пригибается к земле, чтобы напиться воды в лесу, или люди в джинсах бегут сквозь красный дым со звериными оскалами). Испытуемым показывали либо оригинальную рекламу, либо модифицированную – те же изображения, но со слоганом “Мы не животные”. В моменты высокой экзистенциальной тревожности (ее определяли по связанным со смертью мыслям) испытуемые предпочитали оригинальной рекламе изображения с модифицированным слоганом – “Мы не животные”. Подобные результаты подкрепляют положение теории управления страхом смерти: мысли о смертности действительно заставляют нас отрицать собственную животность. И все же именно наша смертность поддерживает и питает другие формы жизни, делая смерть неотъемлемым элементом жизнеспособности экосистем. Если мы признаем эту природную взаимозависимость, разве у нас не будет меньше поводов бояться?

Самое поразительное, что я когда‐либо видела, – Welwitschia mirabilis, вельвичия удивительная, эндемичное растение пустыни Намиб в Намибии и на юге Анголы[520]. Некоторые из этих растений, по различным оценкам, могут быть старше двух тысяч лет. А еще есть Старый Тикко, так прозвали одну ель обыкновенную из Швеции, возраст этого дерева, согласно радиоуглеродным оценкам, превышает девять с половиной тысяч лет[521]. Многие растения способны постоянно регенерировать или клонировать себя и, таким образом, по крайней мере в генетическом смысле вправе считаться бессмертными. Лишайники можно успешно оживить после десяти лет, проведенных в высушенном состоянии[522]. Лесные лягушки зимой могут до восьми месяцев оставаться замороженными – у них прекращается сердцебиение, останавливается дыхание, – а весной они преспокойно возвращаются к жизни[523]. А Turritopsis dohrnii, известная также как бессмертная медуза, обладает необычайной способностью возвращать свои клетки в более молодое состояние, по сути, обращая