Высокомерная обезьяна. Миф о человеческой исключительности и его значение - Кристин Уэбб

философа Бруно Латура[546]. В его речи планета представала как одушевленная сущность, состоящая из взаимоотношений всех форм жизни (сущность, которую он называет “Гея”, опираясь на греческую мифологию). Однако Тодд с неудовольствием отметила, что, обсуждая Гею, Латур не ссылался на мыслителей или идеи коренных народов, в том числе на аналогичный инуитский концепт “Силы”, который тоже представляет Землю как взаимосвязанную, разумную, живую сущность. Моя цель не в том, чтобы упрекнуть Латура, кумира Тодд, а в том, чтобы подчеркнуть более широкую проблему: тенденцию европейских и американских ученых упускать из виду коренной вклад в знание.

Отказ от идеи человеческой исключительности в западной науке иногда называют “постгуманизмом”. Многие постгуманистические “догадки” – например, что нечеловеческие существа обладают чувствами и субъектностью – глубоко укоренены в верованиях и практиках коренных народов[547]. Когда те или иные заслуги приписываются европейским и американским ученым, но не их современникам – представителям коренных народов, которые обращаются к тем же самым темам, это способствует дальнейшей маргинализации коренных народов и их знания. Это узколобая оптика, и в ней, безусловно, повинна и я сама. Например, первая опубликованная мною статья об этике обращения с животными начинается со строки: “Моральный статус животных – вопрос, который имеет долгую историю и восходит по крайней мере к аристотелевской философии”[548]. Но конечно же, вопросы, как люди должны обращаться с другими животными, гораздо древнее западной философской традиции.

К несчастью, многим людям, воспитанным в западной культуре, внушается убеждение, будто существуют только одна философия и только одна наука. Грегори Кахете вдумчиво оспаривает этот постулат в своей книге 2000 года “Наука коренных народов”:

Одни современные люди, как ученые, так и не ученые, утверждают, что никакой науки коренных народов не существует, что наука в целом – западный конструкт или понятие. И что, хотя у коренных народов есть традиции и народное знание, это знание ненаучно. Данный аргумент подразумевает, что термин “наука коренных народов” по сути своей не имеет смысла. Другие воспринимают науку как способ миропонимания, историю о том, как все устроено, выработанный в ходе эволюции способ, которым люди пытаются объяснить и понять существование во времени и пространстве и отношения с природными процессами окружающего мира. С этой точки зрения наука есть во всех культурах[549].

Лерой Маленький Медведь, ученый из племени черноногих, тоже описывает науку как поиск знаний на границе человеческого понимания[550]. А если так, утверждает он, то безусловно существуют “науки” помимо западной, включая науки коренных народов. Исследовательница из племени оджибвеев Меган Бэнг и ее коллеги указывают, что даже в западной науке существует разнообразие методологий, теоретических подходов и ценностей[551]. В конце концов, отмечают они, в США есть Национальная академия наук, а не “Национальная академия науки”. В настоящее время у этой организации пятьдесят четыре различных подразделения, из которых более десятка занимаются разными аспектами одной только биологии![552]

Когда я начала исследовать знание коренных народов, я осознала, что ряд моих представлений о “науке” следует переосмыслить. Многих из нас учат представлять себе науку как установленный факт, а не как грандиозный, непрерывный, включающий в себя ошибки процесс конструирования знания, каковым она и является. Я годами некритично воспринимала определенные идеи, например, что наука свободна от ценностей – как череда готовых истин. Я считала, что наука полностью отделена от культуры, в которой функционирует. Теперь я поняла, что один из величайших мифов в западной науке – убеждение, будто она не подвержена культурному влиянию.

Недавно мне преподали небольшой урок по этой теме, когда мой коллега-студент Джейк Брукер заметил нечто необычное в Чимфунши, приюте для шимпанзе в Замбии, где мы проводим исследования. Два самца шимпанзе, Макс и Дэвид, после конфликта занялись оральным сексом[553]. Однополое сексуальное поведение у шимпанзе часто упускают из виду, отчасти потому, что оно скорее ассоциируется с нашими родичами бонобо. Но в ходе более обширного исследования приматолог Рахна Редди обнаружила, что социосексуальное поведение у шимпанзе тоже зачастую имеет место между однополыми партнерами, в особенности – взрослыми самцами[554].

На самом деле однополое сексуальное поведение зафиксировано у более чем полутора тысяч видов животных[555]. Его распространенность в природе издавна озадачивает биологов, многие из которых считают такое поведение эволюционной загадкой, учитывая его предполагаемые издержки в плане приспособленности (ведь оно не приводит к рождению потомства). Недавние исследования оспаривают это предположение, предлагая альтернативные гипотезы того, как подобное поведение возникло в ходе эволюции[556], в том числе подчеркивая его адаптивную роль в поддержании социальных отношений и смягчении конфликтов (как предполагают наблюдения Джейка за шимпанзе) [557]. Опрос зоологов 2024 года показал, что однополое поведение часто наблюдается учеными, но они редко сообщают о нем: большинство респондентов (77,6 %) наблюдали однополое поведение у изучаемых видов, но менее половины (48,2 %) собирали о нем данные и еще меньше респондентов (18,5 %) опубликовали о нем работы[558]. Квир- и феминистские исследователи показывают, что эволюционная биология отдает предпочтение тем видам поведения, которые считаются культурно приемлемыми, игнорируя другие и укрепляя тем самым представления о том, что реально и “естественно”. Как они утверждают, давняя сосредоточенность науки на гетеросексуальных отношениях отражает европейско-американские культурные нормы, а не весь спектр поведения животных.

Наши наблюдения этого спектра возможностей проходят через фильтр наших убеждений и представлений о том, что “нормально”. В любой момент наше внимание захватывает лишь один срез реальности. Это верно применительно к научному знанию в любое конкретное время. Мы часто забываем, что живем в определенную научную эпоху; то, что некогда считалось общепризнанным научным фактом, с тех пор было опровергнуто (например, что гомосексуальность – это эволюционная аберрация). Западная наука постоянно меняется, она культурно обусловлена и нагружена ценностями – и эти черты свойственны всем наукам.

К несчастью, кто-то все еще рассматривает локальное экологическое знание как субъективное и случайное, а западную науку, напротив, как объективную и строгую. А кто-то охотно признает, что культуры коренных народов обладают обширными знаниями об окружающей среде, но учитывает это знание только тогда, когда оно “подтверждается” западной наукой. Обе точки зрения игнорируют богатый эмпирический фундамент коренных наук, основанных на веках пристального наблюдения, адаптации и взаимодействия с природным миром.

Скрупулезное внимание, с каким палеолитические художники наблюдали своих моделей-животных, видно в точности запечатленных ими анатомических деталей, поз и поведенческих репертуаров. Исследования показали, что эти древние произведения искусства зачастую изображают поведение животных, например движения, реалистичнее, чем многие из современных шедевров. Например, в ходе одного недавнего исследования обнаружилось, что доисторические люди изображали походку четвероногих животных намного точнее, чем современные художники[559]. Однако по‐настоящему палеолитические пещерные