Высокомерная обезьяна. Миф о человеческой исключительности и его значение - Кристин Уэбб

с их традиционных земель. Это не только нарушало их образ жизни, но и фрагментировало локальные экологические знания, сформированные в тесных взаимоотношениях с местом обитания. Как утверждают специалисты по исследованиям коренных народов Ив Так и К. Уэйн Янг, истинная деколонизация должна подразумевать возвращение коренным народам их территорий, а не просто символические изменения (вроде включения знаний коренных народов в учебники) [582]. Колониальные установки ограничивают отношения с землей и низводят их до того, что называется “собственностью”. Однако специалисты все чаще признают, что нынешние правовые и экономические институты не способны защитить природу, поскольку в их основе лежит отношение к природе как к чему‐то, чем можно владеть. К счастью, уже есть многообещающие признаки перемен.

Права природы

В 2008 году Эквадор стал первой в мире страной, даровавшей природе юридические права. Обновленная конституция Эквадора утверждает, что Природа – или Пачамама в космологии андских индейцев, что означает “Мать-Земля”, – имеет право существовать и поддерживать жизненно необходимые циклы, функции и эволюционные процессы[583]. Одно из первых примечательных судебных дел в рамках этого нового законодательства имело место через три года, когда суд провинции Лоха принял решение в пользу реки Вилькабамба, остановив правительственный проект дорожного строительства, угрожавший ее благополучию[584]. Этот поворотный процесс создал прецедент для защиты прав природы в суде.

По примеру Эквадора и другие страны рассматривают и внедряют аналогичные правовые механизмы. Так, в 2014 году Новая Зеландия дала права личности дождевому лесу Те-Уревера, бывшему национальному парку и духовной родине маорийского иви (племени) тухоэ[585]. Постановление о Те-Уревера объявило дождевой лес субъектом права со “всеми соответствующими правами, полномочиями, обязанностями и ответственностью”. Суды в Боливии, Колумбии и Индии тоже с недавних пор выносят постановления, согласно которым экосистемы обладают правами, и это движение набирает силу в таких странах, как США, Мексика, Пакистан, Турция, Непал и Австралия[586]. Многие подобные достижения сопровождаются признанием суверенитета коренных народов и их понимания природы, что отражает сдвиг парадигмы в сторону включения традиционных экологических знаний и ценностей в экологическую политику.

Наделение природы правами, в особенности через признание ее личностью, – это сравнительно новое движение в западной правовой традиции. Оно зародилось в 1972 году, когда профессор юриспруденции Кристофер Стоун опубликовал основополагающую статью “Нужно ли представлять интересы деревьев в суде?”, где рассматривал возможность законодательного признания прав лесов, океанов, гор и других природных сущностей[587]. В противном случае, утверждал он, эти сущности будут оцениваться лишь по степени их полезности для человека и могут эксплуатироваться. Стоун отмечал, что на протяжении всей истории юриспруденции всякое последующее распространение прав на какую‐либо новую сущность – включая женщин и порабощенные народы – до того считалось “немного немыслимым”[588]. А значит, можно убедительно обосновать немыслимую, казалось бы, идею распространения юридических прав на деревья.

Западные правовые системы обычно подразделяют мир на две категории: “лица” и “вещи”. В то время как “лица” являются субъектами прав, “вещами” можно владеть как собственностью. В наши дни лицами в правовом смысле считаются только люди, за несколькими характерными исключениями (например, корпорации и корабли тоже могут считаться лицами). Хотя не существует единого, общепринятого определения “лица”, обычно им обозначается сущность, обладающая и правами, и обязанностями. Но тогда движение за права природы сталкивается с затруднениями, когда речь заходит о таких сущностях, как реки и леса. Можем ли мы привлечь реку к ответственности за наводнение? Или лес за пожар? Кого‐то подобные вопросы убеждают, что нужно вообще расстаться с правовыми концептами наподобие “личности”, которые изначально не предназначались для применения к природе.

Кроме того, нерешенным остается вопрос о том, способствует ли наделение природы правами личности фундаментальному сдвигу колониальных и антропоцентрических парадигм или же просто заворачивает их в новую упаковку. Стоун признавал, что борьба за права природы ведется все еще внутри правовой системы, которая сама по себе имманентно антропоцентрична, ведь в ней человек сохраняет за собой власть признавать права других форм жизни. Профессор Глен Култхард, представитель племени Желтых Ножей из племенного союза дене, критикует недостатки этого подхода, отмечая, что, когда “«признание» мыслится как нечто в конечном итоге «даруемое» подчиненной группе или сущности доминирующей группой или сущностью”, это “предвосхищает неспособность данной меры существенно изменить расстановку сил в колониальных отношениях, а тем более – выйти за их рамки”[589]. В залах суда по всему миру люди – акторы, определяющие моральные установки. Однако существует и альтернативная, межвидовая этика (примерами служат местомыслие и юпикские взаимоотношения с гренландскими китами), когда другие существа тоже наделяются акторностью в установлении и поддержании моральных отношений.

Несмотря на эти продолжающиеся споры, многие рассматривают включение мировоззрений коренных народов в правовые (идея прав природы) и научные (видение двумя глазами) установки как решающий шаг к экологичным взаимоотношениям с природой. Коренные народы управляют или имеют право пользования более чем четвертью всей мировой суши[590]. Это составляет больше тридцати восьми миллионов квадратных километров в восьмидесяти семи странах и политических образованиях. Исследования показывают, что темпы ежегодного обезлесения в пределах коренных территорий в два-три раза ниже, чем в сопоставимых регионах, что приводит к более эффективному связыванию углерода и повышению климатической стабильности[591]. По некоторым оценкам, коренные народы способствуют сохранению 80 % остающегося в мире биоразнообразия лесов, пустынь, степей и приморских сред, где они обитают на протяжении веков[592]. Примечательно, что уровень биоразнообразия на этих землях, управляемых представителями коренных народов, зачастую не ниже, а то и выше, чем в областях, охраняемых традиционными способами[593]. И несмотря на огромное давление со стороны промышленности, на территориях коренных народов биоразнообразие снижается медленнее, чем в других экосистемах. Возьмем положение обезьян: из пятисот двадцати одного вида приматов около 68 % угрожает исчезновение из‐за утраты среды обитания, вызванной распространением сельского хозяйства и другой промышленной деятельности. Пространственный анализ показывает, что 71 % всех видов приматов обитает на землях коренных народов[594]. Чем больше ареал приматов на таких землях, тем меньше вероятность, что они будут классифицированы как исчезающие или что их численность снизится.

“Коренные народы берегут природу, ведь нам известно, что мы ее часть”, – подводит итог Стив Нита, управляющий директор организации “Природа за справедливость”, которая поддерживает природоохранные меры, принимаемые коренными народами[595]. Антропоцентризм, как все космологии, имеет практические следствия, касающиеся того, как его адепты взаимодействуют с окружающим миром. Вышеназванные тенденции убедительно свидетельствуют, что менее антропоцентричное мировоззрение служит предиктором более здоровых отношений между человеком и природой и более устойчивой среды.

Тем не менее, как и сама среда, знание и образ жизни коренных народов все еще находятся под угрозой. По оценкам Международного банка реконструкции и развития, общая численность коренных народов в мире составляет