Высокомерная обезьяна. Миф о человеческой исключительности и его значение - Кристин Уэбб

не ограничивается какой‐то одной традицией. Неантропоцентрические идеи и практики прослеживаются и на протяжении западной истории. Например, панпсихизм (убеждение, что все сущее наделено душой) – это одна из древнейших и самых стойких западных философских идей[612]. От мистиков и богословов до феноменологов и ученых феминистического направления, от художников и поэтов до натуралистов-любителей и неортодоксальных представителей науки – различные направления западной мысли подчеркивали взаимосвязь и родство с миром живого. Хотя эти темы более подробно исследовались в истории незападной мысли – особенно в коренных и восточных традициях, где центральную роль играют холистический взгляд и система отношений, – они не совсем отсутствуют в западном каноне. Их просто заглушают более громкие голоса. Культ человеческой исключительности издавна является догмой господствующего меньшинства.

В книге “Наука коренных народов” Грегори Кахете, опираясь на западных ученых, доказывает, что анимизм – более универсальный человеческий опыт, чем зачастую считается:

Слово “анимизм” продолжает тиражировать современный предрассудок – пренебрежительное отношение к мировоззрению коренных народов как к чему‐то низшему. Но если, как считает французский феноменолог Мерло-Понти, восприятие в его самом стихийном выражении в человеческом теле основывается на сопричастности нашей окружающей среде, то можно сказать, что “анимизм” – базовая человеческая характеристика, общая как для коренной, так и для современной душевной организации. Более того, все люди – анимисты[613].

Когда я обсуждаю с кем‐то постгуманизм и мудрость наук коренных народов, меня часто поражает, как много людей интуитивно это схватывают. Словно эти идеи резонируют с более древним и глубоким способом познания и существования в мире. Напомню: преодоление антропоцентризма – это не столько освоение чего‐то нового, сколько отучение от господствующей, навязанной культурой точки зрения. Человеку, как часто отмечают мыслители коренных народов, не нужно изобретать совершенно новое мировоззрение в качестве опоры. Экологичное мировоззрение, эволюционировавшее вместе с нами, укоренено в нас на глубинном уровне, хотя часто оно заглушается. Мы все – коренные жители Земли. Воскресить эту внутреннюю связь и отучиться от антропоцентризма возможно, поскольку это знание уже существует где‐то внутри нас. Все, что нам нужно, это, по словам Робин Уолл Киммерер, “не забывать помнить”[614]. На кону стоят не только уроки, необходимые, чтобы справиться с экологическим кризисом, но также более точное и конструктивное представление о том, как мы стали – и что значит быть – людьми.

Глава 10

С небес на землю

Лучший способ обрести смирение – попасть в ситуацию, когда на вас бросается ставосьмидесятикилограммовый взрослый самец горной гориллы. Его звали Муньинья, и он жил на склонах горы Сабьиньо, потухшего вулкана на границе Руанды, Уганды и Конго.

Мне было двадцать три, я только что поступила в аспирантуру в Нью-Йорке. До этого я видела живых горилл лишь один раз – в зоопарке Бронкса. И вот через мгновение я встречусь с гориллой буквально лицом к лицу в дикой природе.

Наша маленькая группа пробиралась по склону горы сквозь густую колючую растительность. Подлесок был настолько густой, что даже при наличии опытных проводников, расчищавших дорогу мачете, мы видели лишь на метр вперед. Огненные муравьи и жгучая крапива конкурировали за наши щиколотки. Время от времени мы останавливались, и кто‐нибудь из нас, задыхаясь, хватал ртом разреженный (на высоте двух с половиной тысяч метров) воздух.

Наконец мы вышли на просеку. Муньинья отдыхал под сенью бамбука в окружении своего гарема. Он мирно восседал, как огромный Будда, скрестив ноги и аккуратно сложив руки на коленях. Две взрослые самки жевали побеги, а детеныши играли и раскачивались на лианах (самые маленькие делали это неловко, с усилием, словно осваивали второй язык). Наша группа расселась полукругом метрах в шести от них. Муньинья то и дело посматривал на нас. Согласно инструктажу, мы избегали прямого взгляда в глаза – гориллы воспринимают его как угрозу. Но когда Муньинья покашливал, прочищая горло, проводники отвечали ему такими же звуками. Гориллы (и люди, немного умеющие говорить на языке горилл) используют эти вокализации, чтобы передать чувство удовлетворенности между особями. Все шло хорошо.

Затем наш фотограф попросил проводников убрать свисающую ветку, которая заслоняла объектив камеры. Внезапный взмах мачете вызвал неожиданный переполох. Огромный сук рухнул на землю, перепугав всех, включая Муньинью.

Не успела я опомниться, как Муньинья бросился на нас. Шерсть у него встала дыбом, он колотил себя в грудь, ревел, разинув пасть, и яростно тряс лианы, чтобы усилить общий эффект (как будто мало было того, что он втрое крупнее). Всего в паре метров от нас Муньинья замер. Инстинкт подсказывал мне бежать, но опытный проводник надавил мне сзади на плечи и остановил. Я осела обратно на землю, ноги у меня были в грязи и царапинах – прямохождение внезапно оказалось бесполезным. Украдкой я бросила взгляд на Муньинью, который выглядел раздраженным и злобным. Не так я представляла себе встречу лицом к лицу. Я затаила дыхание, пока Муньинья разглядывал нашу группу. Но вот постепенно напряжение стало необъяснимым образом спадать. Обменявшись с проводниками фырканьем, Муньинья вернулся на свое место и лег на спину, сцепив руки за головой, – чтобы продемонстрировать свою истинную, покладистую натуру.

Никогда не забуду, как смотрела на меня молодая самка, наблюдавшая за этой сценой со стороны. Она бегала туда-сюда между нами и своим отцом, тяжело дыша, с вытаращенными глазами. Ее взгляд говорил: мы только что нарушили какое‐то важное правило и едва избежали наказания. Конечно, она была права. К счастью, “законы” природы допускают больше прощения, чем созданные людьми. Минут через пятнадцать Муньинья и его семья проскользнули мимо нас и исчезли в бамбуковом лесу.

Есть некая безусловная мудрость в противоречиях природы: ее конфликтах, тупиках и стремлении к разрешению. В них есть удивительное равновесие, власть заставить вас склониться, напомнить о вашем месте в великом плане мироздания. Я последовала за гориллами в джунгли и внезапно обнаружила, что играю по их правилам. Я почувствовала себя маленькой, меня подавляла способность Муньиньи одержать над нами верх, полностью сохранить контроль над ситуацией. Это было унизительно. Это было ужасно. Это было великолепно.

Тот внушающий благоговение опыт помнится мне и много лет спустя. Психолог Дакер Келтнер и его коллеги описывают благоговение как эмоциональную реакцию на масштабы, превосходящие наше текущее понимание мира[615]. Масштабы подразумевают не только буквальный размер – речь может идти о способностях, сложности, любом явлении, требующем новых идей, чтобы вместить воспринимаемое. Как объясняет Келтнер, нечто грандиозно, если оно “переживается как что-то большее, чем «я», или чем обычный уровень опыта «я», или чем референциальные рамки”[616]. Возможно, поэтому