Высокомерная обезьяна. Миф о человеческой исключительности и его значение - Кристин Уэбб

Местомыслие

Обладая европейскими, западными установками, нередко трудно бывает воспринять позиции коренных народов всерьез. Главная причина в том, что у этих культур совершенно различный подход к знанию. Ванесса Уоттс, исследовательница из племен хауденосауни и анишинаабе, объясняет, что космологии коренных народов часто не разделяют природу реальности (онтологию) и методы ее познания (эпистемологию). Она называет этот концепт “местомыслием”[574], ведь мышление неотделимо от пребывания в определенном месте – месте, наделенном собственной акторностью, мыслью и волей. Мысли формируются землей и миром животных, растений, минералов и духов, характерных для данного места. Как следствие, знание всегда локально и основано на отношениях: “Местомыслие – это пространство неразличения, где место и мысль никогда не разделялись, поскольку их нельзя разделить. Местомыслие основано на предпосылке, что земля живая и мыслящая, а люди и другие существа приобретают акторность через проекции ее мыслей”[575].

Бытовое западное знание отвергает эту идею, придерживаясь мнения, что значение не заключается в контексте наших отношений с окружающим миром. Вместо этого оно постулирует, что значение навязывается миру (человеческим) сознанием. Мысли, восприятие и действие не рождаются от земли, они существуют отдельно от предполагаемой бездушности природы. Ум, отделенный от окружающего мира, конструирует представление о нем – мысленно репрезентирует мир. Пути познания реальности коренными народами связаны не с мысленной репрезентацией, а с прямой вовлеченностью: они “не составляют представления о мире, но принимают положение в нем”, как объясняет антрополог Тим Ингольд[576].

Западное сознание остается скептическим, полным сомнений или ощущает, что безнадежно запуталось (если вы тоже запутались, не беспокойтесь: вы в хорошей компании, пасовать перед этой сложностью – в порядке вещей). Позвольте мне поделиться короткой историей, чтобы проиллюстрировать развитие моего собственного понимания местомыслия.

Иногда изменение мировоззрения подкрадывается к нам незаметно. Несколько лет назад я посетила лекцию Батшебы Демут, историка экологии, и эта лекция оказала на меня как раз такое воздействие[577]. Демут подробно описывала охотничье поведение народности юпик, обитающей вдоль побережья Берингова моря. Юпики веками жили за счет охоты на гренландских китов (мясо и жир этих животных остаются важными продуктами питания в том регионе – даже совсем маленький кит может кормить целую деревню в течение полугода). Старейшины передают младшим охотникам знание, что человек – составная часть одушевленного сообщества всего живого, куда входят и киты. В юпикском мировоззрении человек не обладает имманентным превосходством, скорее его существование переплетено с существованием китов, которые тоже действуют как этические акторы – способные оценивать то, как организуют себя люди в едином сообществе, и влиять на это.

На острове Святого Лаврентия многие поколения юпикских китобоев сообщали о том, что наблюдали такое поведение: видя на воде китобойную лодку, кит подплывает, но остается вне досягаемости для гарпуна, словно внимательно приглядываясь к людям в лодке – иногда более часа. В конце концов кит решает уплыть или вынырнуть возле того борта, где находится гарпунщик. Последнее действие у юпиков называется angyi, от корня ang-, обозначающего акт дарения[578]. Они интерпретируют поведение кита так: кит оценивает достоинства людей в лодке и решает, стоит ли подарить им свою жизнь, чтобы обеспечить выживание их сообщества. Тщательно обдумав этот вопрос, кит может решиться или не решиться отдать свою жизнь охотникам, выразив согласие умереть своими движениями – акт, без которого охотники не вправе предпринять следующий шаг и убить кита.

Рефлекторный ответ западного ученого или специалиста в области этики заключается в том, что киты, разумеется, умереть не соглашаются. Если позволить себе вольность рассуждать с точки зрения китов, можно рассматривать это как удобную интерпретацию, с помощью которой юпикские охотники облегчают свое чувство вины. Одна слушательница именно так и сказала: “не верю”, заявила она, в эту “мифологию”, будто киты соглашаются умереть. Ответ Демут, который я сочла убедительным, состоял в том, что она и не требовала от нас во что‐либо поверить. Она не бросалась общими утверждениями о том, что делают и чего не делают киты, или о том, на что способны или не способны животные. Она пояснила, что наблюдения представителей народности юпик не универсальны. Уникальная среда и культура (Место) породили специфический набор поведенческих практик и представлений (Мышление), заметно отличающихся от нашего собственного, западного контекста. Более того, охотничья этика на острове Святого Лаврентия и на побережье Берингова пролива проистекает не просто из человеческих рассуждений. Она создана людьми, воспринимающими поведение окружающего мира крайне серьезно. Эти наблюдения по своей природе специфичны для конкретного места, они сформированы историческим комплексом локальных отношений внутри многовидового сообщества, непохожего на наше собственное.

Согласно местомыслию, “общество” руководствуется межвидовыми этическими установками и соглашениями. Эти межвидовые обязательства формируют социальный мир, где “личность” определяется не видом или человекоподобием[579]. Напротив, люди, как и другие существа, считаются “личностями”, когда они действуют так, как принято в этом многовидовом сообществе. В рамках западного мировоззрения зачастую считается, что земля не является источником мыслей, но остается пассивной и невосприимчивой. Отделение составляющих мироздания от того, как мироздание понимается (что Уоттс назвала разделением онтологии и эпистемологии), в свою очередь, ограничивает акторность человека и приводит к отношениям исключения с природой: “Когда какая‐либо коренная космология переводится на язык европейских, западных понятий, это с необходимостью подразумевает разделение между местом и мыслью. Результатом этого разделения становится колонизаторская интерпретация как места, так и мысли, когда земля – всего лишь грязь, а мыслью наделены только люди”[580].

Кто я такая – сформированная господствующей культурой, которой, как известно, свойственны интенсивное содержание животных в неволе, инвазивные опыты на них, ограниченность контактов с природой и образование, часто подкрепляющее эти нормы, – чтобы судить, что реально или правильно в контексте отношений, которых у меня никогда не было? Кто мы такие, чтобы дистанцироваться от земли и затем сомневаться в словах тех, кто был тесно связан с ней на протяжении веков? Как может говорить от имени китов тот, кто никогда не имел с ними дела?

Деколонизирующая мысль требует великого смирения и открытости идеям, которые могут показаться фантастическими. Привычка отмахиваться от юпикского миропонимания как от невозможного, мифологического или суеверного отражает колониальную ментальность, которая исторически отказывала коренным народам в культуре, языке и логике. Как формулирует Уоттс: “Наше миропонимание зачастую рассматривается «современным» обществом как мифическое, а наши истории считаются скорее альтернативным способом понимания и интерпретации, чем «реальными» событиями. Колонизация – атака не только на народы и земли, она осуществляется в том числе путем целенаправленного и невежественного искажения коренных космологий”[581].

Колониальные режимы насильственно переселяли людей