Высокомерная обезьяна. Миф о человеческой исключительности и его значение - Кристин Уэбб

детство кажется нам столь волшебным временем: не в силу какого‐то наивного невежества, а поскольку в детстве все видится грандиозным, требующим постоянного осмысления и вызывающим удивление. Чарльз Дарвин уподобил благоговение чувству дезориентации и просветления: “Ум – это хаос восторга”[617]. Он произнес эту знаменитую фразу, когда впервые увидел настоящий тропический лес, в 1832 году, вскоре после того, как “Бигль” достиг Бразилии. Благоговение перед природой вдохновляло Дарвина писать о ней, и многие люди тоже считают опыт общения с природой самым распространенным источником благоговения[618].

С недавних пор благоговение привлекает внимание ученых – отчасти потому, что оно связано с различными благотворными следствиями. В их числе коллективный настрой (ощущение единства, взаимосвязи и принадлежности) наряду с повышением склонности к просоциальному поведению[619][620]. Еще благоговение, по‐видимому, сдерживает эгоизм, способствуя снижению сосредоточенности на себе и заставляя воспринимать личные заботы и цели как менее значимые[621]. Эти эффекты частично объясняются тем, что исследователи называют “умалением самости”: когда умаляется ощущение себя в свете того, что оценивается как более грандиозное, чем личность[622]. Способность благоговения (по‐английски awe) ставить нас на место среди сил более грандиозных, чем мы сами, – одна из причин, почему оно не всегда приятно (что отражается в слове awful, “ужасный”). Человека может охватить благоговение перед бурей, во время духовного откровения или при нападении гориллы, пробуждая восторг и удивление, но также страх и неуверенность. В своих лучших проявлениях благоговение расширяет наше понимание космоса и собственного места в нем. Вот что дал мне опыт, который я пережила при встрече с Муньиньей.

Культ человеческой исключительности слишком часто снижает нашу способность благоговеть, мешая видеть красоту, мощь и таинственность повседневного существования. Он подпитывает в нас самоиллюзии, которые не дают нам осознать собственные слабости и ограничения (вот в чем основа человеческого комплекса превосходства) и оценить дары, приносимые другими существами в мир и в нашу жизнь. А опыт благоговения, напротив, разворачивает самовосприятие в противоположном направлении, побуждая личность видеть себя более адекватно и полнее оценивать значение других. В сущности, благоговение способствует смирению и таким образом служит противоядием к антропоцентричной гордыне, в которой веками погрязает наше мышление[623].

Культ человеческой исключительности восходит ко временам классической античности и зарождения иудеохристианской религиозной традиции. Он официально утвердился и распространился в западной культуре через другие движения, включая Просвещение, имперский колониализм, капитализм и промышленную революцию. Но пожалуй, тревожнее всего, что культ человеческой исключительности также пронизывает науку и тем самым задает многим из нас модель для понимания природы и отношения к ней. Более чем любая другая идеология, эта вездесущая сила проходит красной нитью через весь политический спектр, формируя современную мировую индустриальную экономику и оставляя за собой множество проблем. Антропоцентрическое мировоззрение выстраивает иерархии между человеком и “природой”. Но еще, как мы убедились, оно поддерживает иерархии между людьми: превосходство богатых над бедными, “белых” над “цветными”, мужчин над женщинами и так далее. Так называемая “великая цепь бытия” систематически используется для того, чтобы лишать определенные классы людей и все остальные живые организмы прав на самоопределение, субъектность, достоинство и многое другое. Разоблачение этих иерархий – возможно, самая трудная задача нашего времени.

Пока я пишу эти строки, США переживают углубление раскола и рост напряженности в связи с предстоящими президентскими выборами. Политическая нестабильность и социальная разобщенность не уникальны для этой страны, но служат характерными признаками более широких тенденций роста национализма. Я бы сказала, что немалая доля современных кризисов на Западе демонстрирует параллели с историей культа человеческой исключительности. Культ американской исключительности гласит, что США обладают уникальной историей и несут миссию по преображению мира, приписывая своим гражданам превосходство над другими нациями. Но скандировать “Америка превыше всего!” – такая же гордыня, как скандировать “Человек превыше всего!”. В обоих случаях необходимо отходить от иерархических парадигм, которые слишком долго ограничивали наше мышление.

И все же, в отличие от культа национальной исключительности, вера в человеческую исключительность зачастую невидима. Не обязательно потому, что она скрыта или ее трудно выявить, а потому, что она редко пропагандируется, формулируется или рассматривается напрямую. Она функционирует как ряд негласных посылок, диктующих поведение отдельных людей, корпораций, национальных государств и других культурных институтов. И именно в этой невидимости, этом привычном чувстве “очевидного” превосходства людей над другими видами культ человеческой исключительности черпает свою силу. Как метко выразился Деррик Дженсен, “реальные авторитеты в любой культуре – верования, которые не ставятся под вопрос”[624].

Неотрефлексированная вера в человеческую исключительность принимает многообразные формы, но в основе ее лежит фундаментальный постулат, что человек отличается уникальной сложностью бытия, мышления и чувств, на фоне которой способности других видов, а тем самым и их жизни обладают меньшей значимостью. Но, как мы увидели, наука с другими видами часто играет краплеными картами или измеряет их способности по человеческим стандартам, так что сравнение изначально предвзято. И несмотря на эту тягу противопоставлять, у нас столько общего с другими формами жизни, многие из которых даже превосходят нас в определенных ситуациях! Если интеллект определяется решением новых задач в своей среде, то другие виды безусловно им обладают (и при всем нашем хваленом интеллекте мы до сих пор не можем разрешить многие проблемы среды, такие как глобальное потепление). Другие виды дают полезное расширение традиционных определений интеллекта и успешности, побуждая нас пересмотреть фундаментальную сущность ума, эволюции и собственной природы. Почему признание богатого вклада других видов умаляет наш собственный? Да, у людей, вероятно, много самобытных достижений. Но разве их нет у каждой формы жизни? Разве не каждый вид самобытен? И по‐своему мудр? “Антропоцентрическое мировоззрение не выдерживает критики”, – написал один студент в своей итоговой работе по моему курсу.

В ожесточенных дебатах по различным вопросам – чувствуют ли рыбы боль, обладают ли растения интеллектом и даже сознанием, обладают ли шимпанзе полноценной моделью психического состояния, есть ли настоящий язык у певчих птиц – пролито немало чернил, но порой кажется, что мы не приближаемся к консенсусу.

Эти диспуты обычно подаются как разногласия в части семантики и научных методов. Но мне они все чаще кажутся конфликтом мировоззрений, конструируемых нами нарративов и дискурсов, к которым мы примыкаем, зачастую бессознательно. Сейчас я убеждена, что некоторые из величайших научных споров наших дней – это баталии вокруг постулатов, связанных с верой в человеческое превосходство, и желания или нежелания отринуть эти постулаты перед лицом открытий, которые их подрывают.

К счастью, в истории немало исследователей, отважившихся совершить этот скачок. Как мы видели, диссидентов, бросающих вызов антропоцентрической парадигме, часто всерьез не рассматривают. Порой их считают