Высокомерная обезьяна. Миф о человеческой исключительности и его значение - Кристин Уэбб

почти полмиллиарда человек[596]. Хотя это всего лишь 6 % мирового населения, они составляют почти 20 % людей, находящихся за чертой бедности, и продолжительность жизни у них существенно ниже, чем у остальных. У сообществ коренных народов зачастую нет официально признанных прав на землю, и они испытывают недостаток государственных инвестиций. Они до сих пор сталкиваются с серьезными препятствиями, пытаясь полноценно участвовать в господствующих экономических, политических и правовых системах, и это неравенство делает их еще уязвимее перед экологическими бедствиями. Языки коренных народов вымирают с пугающей скоростью[597]. Исследования показывают, что утрата биоразнообразия и культурно-языковая гомогенизация обусловлены сходными силами, и это еще нагляднее демонстрирует, почему стремление разоблачить антропоцентризм должно сопровождаться стратегиями деколонизации[598].

“Не забывать помнить”

Коренные народы вновь и вновь показывают нам, что не все культуры отделяют себя от природы или возвышают себя над ней, и напоминают нам, что господствующее западное антропоцентрическое мировоззрение и эксплуатация окружающей среды не являются ни неизбежными, ни “естественными”.

Я не говорю, что сообщества коренных народов однородны. И не подразумеваю, что человеческие культуры, живущие в тесном контакте с землей, непременно поддерживают с ней гармоничные и экологичные отношения. Некоторые антропологи утверждают, что расселение человека в различных частях света слишком близко по времени к локальным массовым вымираниям, чтобы это могло быть простым совпадением. Эта корреляция лежит в основе “гипотезы истребления”, согласно которой распространение древних охотников привело к вымиранию многих крупных животных (мегафауны) в конце плейстоценовой эпохи, около двенадцати тысяч лет назад[599]. Хотя эта гипотеза и подкрепляется кое‐какими данными, о причинах тех вымираний все еще горячо спорят, и многие ученые приписывают их скорее изменениям окружающей среды, чем человеческой деятельности[600]. Так что одни заголовки статей гласят: “Вымирание мегафауны в Австралии вызвано человеком”[601] и “Глобальные вымирания в конце четвертичного периода связаны с человеком, а не с климатическими изменениями”[602], а другие настаивают на противоположном: “Не человек вызвал вымирание австралийской мегафауны, а изменения климата”[603] и “Климатические изменения коррелируют с позднечетвертичным упадком мегафауны в Северной Америке, а не рост человеческой популяции”[604]. В лучшем случае, если верить критикам, гипотеза истребления – чрезмерное упрощение.

В худшем же она становится логическим обоснованием. Некоторые используют гипотезу истребления для объяснения современного антропогенного воздействия, полагая, что люди “всегда” эксплуатировали окружающую среду. Джордж Монбио в газете Guardian иллюстрирует эту точку зрения: “Любой, кто осведомлен о палеолитическом истреблении африканской и евразийской мегафауны… должен понимать, что оружием массового уничтожения в планетарных масштабах является не нынешняя культура, а само человечество”[605]. Пол Мартин, главный сторонник гипотезы истребления, поддерживает этот пессимистический взгляд во влиятельной статье, как раз озаглавленной “40 000 лет вымираний на обреченной планете”[606]. Если человек веками служил причиной массовых вымираний, то, согласно этой логике, неудивительно, что мы были и остаемся той самой силой разрушения окружающей среды, какой являемся ныне. Однако эта точка зрения упускает из виду заметные индивидуальные и культурные различия в отношениях человека с окружающей средой, в том числе коренных народов, и по сей день поддерживающих биоразнообразие и большие лесные территории в сравнительно неизменном виде.

Широко распространенные убеждения в “естественности” человеческого воздействия на природу одновременно сомнительны и опасны. Они способствуют реификации, “овеществлению” представления о человеческом превосходстве, согласно которому наше господство над планетой – это наша идентичность, а не один из множества способов быть человеком. Подобные косные представления о “человеческой природе” сковывают нашу способность исследовать и воображать, кем мы можем стать. Как предостерегал Хайдеггер, любая презумпция знания о человеке “есть такая интерпретация человека, которая в принципе уже знает, что такое человек, и потому никогда не способна задаться вопросом, кто он такой”[607][608].

В западной традиции человек считается самой передовой и высокоразвитой формой жизни. А во многих традициях коренных народов человек, напротив, рассматривается как относительный новичок среди живого на Земле – “младший брат мироздания”, у которого меньше всего опыта, а значит, ему больше всего стоит поучиться у других видов[609]. Эта смиренная позиция резко контрастирует с нашей привычной самоидентификацией как Homo sapiens sapiens – “разумнейших из разумных”. Человек, вполне возможно, действительно умен, но то, что считается умом в западных контекстах, значительно отличается от того, что считают таковым бесчисленные традиционные и коренные сообщества.

В широком масштабе истории человечества западная культура – в числе самых молодых и неопытных. И однако же многие ее характерные признаки, включая веру в превосходство человека, кажутся сами собой разумеющимися объективными фактами. Культурные и экономические системы (такие как капитализм), в центре которых стоят интересы человека, выглядят данностью. Но если спрессовать 4,6 миллиарда лет истории планеты в 46 лет, то получится, что человечество существует лишь четыре часа, а промышленная революция началась минуту назад[610]. Несмотря на нашу привязанность к своему нынешнему образу жизни, он сравнительно нов, и важно признавать, что альтернативные, экологичные образы жизни существуют и процветают тысячелетиями.

Я не предлагаю вернуться “назад”, тем более что культуры и знания коренных народов живы и по сей день. И не ратую за воскрешение понятия “благородного дикаря” – по сути расистской идеализации коренных народов. Нам нужно задаться вопросом, какие уроки мы можем извлечь из богатой и разнообразной истории нашего вида, признавая как успехи, так и ошибки. Мы могли бы уважать коренные системы знания и учиться у них без фетишизации или апроприации. Однако современные сообщества коренных народов испытывают понятную тревогу перед возможным неправомерным присвоением их концептов и идей. Так, в настоящее время растения Амазонии патентуются фармацевтическими компаниями без всякой компенсации местным коренным народам, которые поделились своими важными медицинскими знаниями.

Антиутопические и стандартные постапокалиптические нарративы (вроде тех, что фигурируют в голливудских фильмах) часто изображают “конец света” как коллапс современной цивилизации. Однако коренные народы переживают собственные апокалипсисы уже десятки лет. Ученый Кайл Уайт, представитель коренных народов, полагает, что если нам нужны ресурсы для того, чтобы справиться с климатическими изменениями и массовыми вымираниями, то следует обратиться к опыту коренных сообществ, которые издавна претерпевают такие кризисы. Уайт утверждает, что дестабилизация климата – всего лишь новейшее проявление агрессии колониализма, и отмечает: некоторые коренные народы “уже живут в мире, который наши предки, скорее всего, охарактеризовали бы как антиутопическое будущее”[611].

Нам есть чему поучиться у коренных народов: как они справляются с кризисами, относятся к другим животным и растениям, обращаются с землей и практикуют науку. Чтобы преодолеть антропоцентризм, требуется усвоить критически важные уроки, которые содержатся в коренных методах познания, признающих за природным миром сложные формы акторности, психики и отношений. Но на самом деле признание животных и растений личностями