Высокомерная обезьяна. Миф о человеческой исключительности и его значение - Кристин Уэбб

эксцентричными и склонными заблуждаться, а их данные воспринимают как сомнительные и надуманные. В моей области приходит на ум опыт Джейн Гудолл. Ныне мы принимаем как данность, что шимпанзе обладают индивидуальностью и сложным поведенческим репертуаром, включая использование орудий. Но когда‐то ее наблюдения этих качеств считались ненаучными, антропоморфными и даже сентиментальными. Известно, что журналы часто отвергали статьи Гудолл, поскольку она давала шимпанзе имена (а не номера), использовала местоимения “он” и “она” вместо традиционного it и слова наподобие “культура” в описаниях их сообществ. В обществе, где господствует антропоцентризм, иной вид мышления бывает невероятно неудобным. Но история показывает, что открытия, бросавшие вызов идеологии человеческой исключительности, хотя поначалу и оспаривались, впоследствии нередко становились общепринятым знанием.

Каждое поколение наследует мировоззрение, которое стремится отринуть. Коперниковская революция показала, что человечество – не центр космоса. Дарвиновская революция показала, что человек – лишь один вид из многих, произошедших от общих предков. Мы находимся посреди очередной революции – в нашем понимании собственного места относительно остальной природы, и эта революция бросает вызов уцелевшим бастионам антропоцентризма в западной науке. Подобно тому как предыдущие революции обогатили наше мировоззрение и проложили новые перспективные пути к научным открытиям, эта революция преображает науку и те истории, что мы рассказываем о своем месте в мироздании.

Человечество любит истории. Рассказывание историй – одно из древнейших и самых универсальных занятий нашего вида, что объясняет сегодняшнее пристрастие к Netflix, подкастам и социальным сетям. Но, как полагает культуролог Томас Берри, антропоцентрическая история устарела. В “Новой истории” Берри рисует образ космологии, где человек – неотъемлемая часть вселенной, но не как властитель, а как заботливый партнер внечеловеческого мира[625]. Как мы убедились, такая космология гораздо лучше подкрепляется фактами: наша взаимозависимость с другими видами очевидна во всем, начиная с воздуха, которым мы дышим, и заканчивая клетками, составляющими наше тело. Мы также узнали, что эту “новую” историю не обязательно строить с нуля – она глубоко укоренена в культурных традициях коренных и многих других народов (даже в западном каноне, хотя там она часто скрыта).

Соблазнительно было бы завершить эту книгу единой рекомендацией, как жить. Люди часто спрашивают, есть ли у меня тайная формула или поэтапный список действий, которые следует предпринять, дабы прийти к не столь антропоцентричному миру. Но надеюсь, я убедила вас в том, что мы не можем продолжать игнорировать историю антропоцентризма. Разумеется, предстоит еще много работы, чтобы преодолеть экологический кризис, но отучиться от этой глубоко усвоенной истории – на данный момент одна из важнейших задач.

Если бы у вас был один час на спасение мира, на что бы вы потратили этот час? Альберт Эйнштейн, по легенде, ответил, что потратил бы пятьдесят пять минут на постановку задачи и затем пять минут на ее решение[626]. Мы тратим огромное количество времени на определение (хотя и не всегда реализацию) потенциальных решений: переход на возобновляемые источники энергии, борьба с обезлесением, восстановление биоразнообразия, замедление роста населения. Но понимаем ли мы по‐настоящему глубинную проблему? Если следовать логике Эйнштейна, борьба с экологическим кризисом означает деконструкцию не только систем эксплуатации и разрушения, но и самого мировоззрения, которое делает их возможными. Западное общество долгое время убеждало нас, что это мировоззрение – факт, и поэтому “решения” слишком часто оперируют в его рамках. Вот почему нам нужна другая история. Как выразился Берри: “…Хотя данная парадигма для решения самых базовых вопросов настоящего больше не пригодна, существует тенденция продолжать решать проблемы в рамках этой парадигмы, вместо того чтобы предпринять усилия по ее смене, ведь это единственный способ справиться с задачей”[627].

Проблемы это очень непростые, но, чтобы приблизить нас к менее антропоцентрической парадигме, можно сделать многое, и каждый из нас в силах найти себе какую‐то роль, взять на себя какую‐то задачу, которая вольется в огромный коллективный проект переосмысления. И пусть это покажется кому‐то нереалистичным и даже утопическим, но процесс переосмысления мира уже идет в различных уголках земного шара, особенно вне западных социальных конструктов, но даже и в их рамках.

Это происходит при осуществлении проектов по созданию зеленых коридоров и восстановлению среды обитания диких животных: предпринимаются усилия по восстановлению исконных коралловых рифов Красного моря, возвращению горных горилл в Руанде, воскрешению американского каштана, возвращению опылителей в Бразилии. Это реализуется в ходе таких инициатив, как проект “Материнское дерево” в Британской Колумбии, где ученые сотрудничают с индейцами, чтобы преобразовать знания о социальности и интеллекте растений в практики восстановления лесов, которые сохраняют биоразнообразие и способствуют связыванию углерода[628]. Это происходит в судах, где юристы бросают вызов антропоцентрическим правовым структурам, борясь за права других видов и экосистем, в то время как низовые движения типа Extinction Rebellion (“Восстание против вымирания”) требуют от властей немедленных действий по борьбе с глобальным потеплением. В Нидерландах, где я пишу эти строки, Partij voor de Dieren (“Партия защиты животных”) – самая быстрорастущая политическая партия в стране, стратегически выступающая в интересах животных и в защиту окружающей среды. Между тем экономическая политика отрицательного роста и замкнутого цикла способствует уменьшению количества отходов и загрязнения, поощряя использование вторсырья, починку предметов и местные производства, а значит, сокращая экологический след и повышая жизнестойкость сообществ. Переосмысление мира – это специальность художников, режиссеров и писателей, чье творчество больше не представляет человеческую точку зрения в качестве центральной, а исследует альтернативные отношения человека с природой. Современные практики дизайна задействуют межвидовое сотрудничество, как можно видеть на примере проектов типа I.N.S.E.C.T. Wall Twin, архитектурной инсталляции, поддерживающей сосуществование местных насекомых, грибов и человека[629]. Меры по сосуществованию успешно принимаются в экошколах и экодеревнях, в религиозных пространствах и сообществах, стремящихся к воссоединению с землей. Там занимаются программами траволечения, общественными садами и восстановительным сельским хозяйством, ежедневно культивируя менее антропоцентрические практики. Например, существует “фермерство недеяния” (известное также как метод Фукуока, получивший название в честь разработавшего его японского фермера и философа): оно признает за землей наличие естественного интеллекта и пропагандирует принцип минимального человеческого вмешательства, который позволяет экосистеме самостоятельно поддерживать баланс и естественным путем оздоровлять почву[630].

В моей аудитории мы со студентами вырабатываем новую историю совместно. Так как вере в человеческую исключительность обычно не учат напрямую, разучиваться ей лучше всего через диалог, а не через наставление, вот почему мой курс основывается преимущественно на дискуссиях. С каждой группой студентов формируется новая микрокультура, в которой переосмысляются антропоцентрические убеждения, нормы, ценности и язык. Подобно тому как я самостоятельно открыла способ разучиться антропоцентризму, мои студенты начинают осознавать, насколько глубоко этот предрассудок укоренен в науке. Они тоже начинают видеть, что исследования, приписывающие людям какую‐либо