Высокомерная обезьяна. Миф о человеческой исключительности и его значение - Кристин Уэбб

как влияние потускнения солнца на другие виды, включая опылителей вроде пчел, которые используют солнечный свет для навигации в поисках пищи (с тех пор я узнала, что по этому вопросу практически не существует исследований, хотя наша пищевая система зависит от ответа). Потом я задумалась, не будет ли эта мера дестимулировать усилия по сокращению углеродных выбросов (так называемый риск недобросовестного поведения)? Я уж не говорю о том, что подавляющее большинство ученых, связанных с исследованиями по солнечной геоинженерии, – из элитарных американских и европейских университетов, поэтому все больше опасений, что эта технология создаст неравное распределение рисков для богатых и бедных стран. Но главное, я обнаружила, что пытаюсь преодолеть дискомфортное ощущение от того факта, что солнечная геоинженерия усугубляет человеческое господство над природой именно тогда, когда мы отчаянно нуждаемся в том, чтобы его ослабить. Я все спрашивала себя: разве нет противоречия между экологическими ценностями, которым должны служить эти технологии, и мировоззрением, которое эти же технологии укрепляют в нашей культуре?

В своей книге 2021 года “Под белым небом”, ставшей бестселлером, журналистка и лауреат Пулитцеровской премии Элизабет Колберт подвергает строгой оценке человеческие попытки активно управлять природными системами, чтобы справиться с экологическими проблемами: инженерию атмосферы и океанов, манипуляции с геномами, электрификацию рек, содействие миграциям животных и интродуцирование новых видов для борьбы с теми, которые человек счел нежелательными[507]. Колберт показывает, как даже самые благонамеренные вмешательства зачастую влекут за собой непредусмотренные последствия, неумышленно вредя экосистемам и нарушая глобальные закономерности погодных условий. Это запускает эффект домино, приводя к еще более сложным проблемам, требующим еще более изобретательных решений. Чем рьянее мы пытаемся побороть природу, тем очевиднее становятся наши ограничения. И все‐таки парадоксальным образом именно те виды вмешательства, что поставили под угрозу нашу планету, все чаще рассматриваются как наш единственный спасательный круг.

Дарвиновский образ густо заросшего берега напоминает нам, что человек – всего лишь один из многих взаимосвязанных видов в великой сети жизни. Неудивительно, что в этих сложных причинно-следственных взаимосвязях человеческое вмешательство зачастую приводит к непредвиденным последствиям! Как подчеркивал эколог Фрэнк Эглер: “Природа не только сложнее, чем мы думаем. Она сложнее, чем мы в силах помыслить”[508]. Вот почему человеческие технологии часто не способны воспроизвести бесценные свойства нетронутых, здоровых экосистем[509].

Например, когда антропогенные загрязнители стали угрожать водным экосистемам, мы построили вместо них водоочистные сооружения. И все же, несмотря на значительные инвестиции, эти сооружения зачастую проигрывают своим естественным аналогам. Природные экосистемы превосходно справляются с фильтрацией и биоразложением, не говоря уже о таких задачах, как контроль над наводнениями и поддержка биоразнообразия. Поэтому, хотя водоочистные сооружения полезны, это все равно что пытаться заменить целый оркестр лишь одним инструментом.

Или возьмем антропогенное вымирание исконных опылителей в США – животных, выработавших в ходе коэволюции тонкие адаптации к местной флоре (таких как тыквенные пчелы, чья биология идеально приспособлена к особенностям строения цветков тыквы). Когда в XVII веке европейские переселенцы завезли в Северную Америку медоносных пчел, те стали играть важную роль в сельском хозяйстве. Но выживать им оказалось непросто. Новая среда сделала их куда более уязвимыми перед стрессовыми факторами, например синдромом разрушения колоний, который и ныне продолжает угрожать популяциям медоносных пчел и стабильности нашей системы производства пищи.

А наши попытки возделывать леса, как отметила Сюзанна Симард, в большинстве случаев бледнеют в сравнении с мастерством природы. Точно так же в промышленном сельском хозяйстве пестициды, удобрения и генные модификации используются для стимуляции роста высокоурожайных монокультур, зачастую в ущерб поликультурам, растущим в естественных экосистемах, – что снижает стойкость и здоровье сельскохозяйственных ландшафтов. Когда мы рассматриваем жизнь как конкуренцию и ставим себя в позицию хозяев, мы упускаем необходимость сотрудничать, а не бороться с естественными взаимозависимыми процессами.

Это не значит, что технологическим инновациям нет места в решении проблемы экологической деградации. Однако я убеждена, что на подобных методах мы далеко не уедем, если для начала не усомнимся в человеческом владычестве над природой. Сейчас применяется много технологических решений во имя спасения окружающей среды, однако часто они отражают лишь антропоцентризм, который и привел к ее разрушению. Если мы хотим проложить действительно надежный курс вперед, нам придется решать саму проблему, а не просто устранять ее симптомы.

Еще одна форма культа человеческой исключительности исключает человека из числа видов, зависимых от среды: она предполагает, что человек настолько превосходит всех остальных существ, что неподвластен влиянию среды и ограничениям, которые правят другими формами жизни[510]. Эта идея легла в основу бытового представления, будто присущая нашему виду изобретательность и порожденные ею технологии позволят нам преодолеть нынешние экологические проблемы[511]. Непреклонная вера в прогресс и инновации наделяет людей чуть ли не божественной способностью всегда знать и делать так, как лучше (представьте себе осовремененную “великую цепь бытия”, где богов и ангелов замещают технологии). Однако при всех наших попытках приручить и контролировать природу мы остаемся столь же подвластны экологическим циклам и взаимосвязям, как и другие виды. То, что мы считаем себя независимыми от дарвиновского “густо заросшего берега”, очевидно следует из наших амбиций переделать Землю с помощью геоинженерии и колонизировать далекие миры типа Марса.

“Биосфера-2” была экспериментальным сооружением, сконструированным в Аризоне, чтобы симулировать земные экосистемы в замкнутой среде для научного исследования, в особенности для сбора данных о том, как поддерживать человеческую жизнедеятельность в космосе. Проект столкнулся со множеством трудностей. Среди них были проблемы с выращиванием деревьев. Оказывается, деревьям нужен ветер[512]. Без движения воздуха, уносящего влагу с листьев, деревья страдают от плесени и снижают выработку кислорода. А когда ветра несильные (как в марсианских условиях), не хватает и сопротивления им, поэтому деревья вырастают более слабыми и не такими жизнестойкими. Это серьезное препятствие показало, как важно учитывать сложные взаимодействия между организмами и средой.

Представьте себе мир безжизненных ландшафтов, уходящих в бесконечную даль под оранжево-красным небом. Суточный цикл, атмосферные условия и гравитация на планетах типа Марса совершенно не похожи на знакомые ритмы Земли. Разреженный марсианский воздух состоит главным образом из углекислого газа, так что выйти наружу без скафандра будет невозможно. Иная гравитация, составляющая около 38 % от земной, изменит ваши движения и ослабит силу мышц и координацию. Вашим внутренним часам, настроенным на земной двадцатичетырехчасовой цикл, нужно будет приспособиться к более длинному марсианскому дню, и для их регуляции придется полагаться на искусственное освещение. В марсианских ландшафтах совершенно отсутствует буйство жизни, присущее земным экосистемам. Нет животных и растительности. Нет признаков микробной жизни. Нет океанов и рек. Не воют волки, не поют птицы, не пахнет