Высокомерная обезьяна. Миф о человеческой исключительности и его значение - Кристин Уэбб

приходят выражения “выживание наиболее приспособленных” и “борьба за существование”. Эти термины вызывают в сознании модель конкурентной, эгоистичной природы. Подобный взгляд (иногда его называют “природа с красными клыками”) изображает организмы непрерывно сражающимися за ресурсы, территорию и доминирование.

Однако большинство современных ученых согласятся, что многие ключевые события в истории жизни на Земле были также результатом грандиозного сотрудничества и симбиоза. Как отмечалось выше, мутуалистические отношения в изобилии встречаются у микробов, грибов, растений и животных, подобных нам. Кооперация – не антитеза конфликту и не какое‐то редкое исключение в эволюции. Так почему же стереотип “природы с красными клыками” сохраняется в общественном и научном воображении?

Возникновение эволюционной теории в середине XIX века совпало с подъемом промышленного капитализма. И основные дарвиновские идеи были интерпретированы таким образом, который отвечал духу конкуренции, характерному для этой растущей капиталистической системы. Позже в том же столетии возник социал-дарвинизм, применявший эволюционные идеи вроде естественного отбора к человеческим обществам. Он постулировал, что общественный прогресс основан на конкуренции: те, кто преуспел на конкурентном рынке, считались более успешными с эволюционной точки зрения и наделенными природным превосходством. Аналогично бедность и неуспех объяснялись предполагаемой неполноценностью определенных лиц или групп. Как вы уже догадались, эта точка зрения обеспечивала псевдонаучное оправдание существующим социальным иерархиям и экономическому неравенству.

В частности, выражение “выживание наиболее приспособленных” придумал вовсе не Чарльз Дарвин, а Герберт Спенсер, влиятельный английский социолог и адепт социал-дарвинизма. Стремясь увязать свои расистские экономические теории с биологическими принципами Дарвина, Спенсер утверждал, что иерархия не только оправданна, но и служит характерным признаком наиболее развитых и устойчивых обществ. Сам Дарвин был осторожнее в части применения собственных теорий непосредственно к человеческому обществу. И однако его идеи о механизмах естественного отбора в эволюции предлагали как будто бы естественное и научное оправдание капиталистическим и империалистическим нарративам конкуренции и преследования эгоистических интересов.

Индивидуалистический, конкурентный взгляд на мир отражается и в других популярных метафорах, таких как “эгоистичный ген” – образ, созданный эволюционным биологом Ричардом Докинзом. Когда метафоры приобретают популярность, мы, к несчастью, склонны забывать, что это простые аналогии. Сам Докинз неоднократно пояснял, что эгоистичные гены не обязательно способствуют эгоизму особей[460]. Напротив, эгоистичные гены могут приводить ко всевозможным видам альтруистичного поведения у особей!

Дарвин тоже подчеркивал, что естественный отбор – не процесс, в ходе которого организмы каждый сам по себе борются за превосходство. Так, вводя в “Происхождении видов” термин “борьба за существование”, он объясняет: “Я должен предупредить, что применяю этот термин в широком и метафорическом смысле, включая сюда зависимость одного существа от другого” [461](курсив наш)[462]. В знаменитых последних абзацах книги Дарвин приводит образ густо заросшего берега, изобилующего множеством видов растений, птиц, червей и насекомых, чтобы проиллюстрировать эту взаимозависимость, обилие запутанных взаимосвязей[463]. Много лет спустя в “Происхождении человека” он предположит, что сопереживание – фундаментальная эволюционная сила у общественных животных. “Но каково бы ни было происхождение этого сложного чувства, оно должно было усилиться путем естественного отбора… …Те сообщества, которые имели наибольшее число сочувствующих друг другу членов, должны были процветать и оставлять после себя большее число потомков”[464][465].

Коротко говоря, подведение эволюции под чисто конкурентную, индивидуалистическую парадигму давало узколобый и часто искаженный взгляд на теорию Дарвина, отражавший более широкие общественные тенденции и идеологии своего времени. Но даже в те времена различные ученые высказывали убедительные возражения против этого однобокого взгляда. Одно примечательное возражение выдвинул русский анархист Пётр Кропоткин в своей широко известной книге 1902 года “Взаимопомощь как фактор эволюции”. Кропоткин утверждал, что кооперация распространена в природе и играет жизненно важную роль в общем благополучии особей и обществ: “«Избегайте состязания! <…> …Практикуйте взаимную помощь! Она представляет самое верное средство для обеспечения наибольшей безопасности, как для каждого в отдельности, так и для всех вместе; она является лучшей гарантией для существования и прогресса физического, умственного и нравственного». Вот чему учит нас Природа…”[466] Кропоткин полагал, что современный акцент на конкуренции антропоцентричен и отражает скорее наши собственные стремления и неудачи, чем действительное устройство природы.

Каково фундаментальное свойство природы – конкуренция или кооперация? Кажется, многое зависит от того, как мы отвечаем на этот вопрос.

Но почему нужно выбирать что‐то одно? Животные вроде шимпанзе по своей природе не более склонны к насилию и конкуренции, чем к мирному сотрудничеству. Как рассказывалось выше, ободряющее поведение учащается, когда потенциал для конфликта достигает пика, и это показывает, насколько тесно переплетены сами кооперация и конкуренция. Одно порождает другое. Проблемы конкуренции часто требуют кооперативных решений. Те, кто лучше сотрудничает, обычно лучше конкурируют. Жизнь требует управляться одновременно и с отношениями кооперации, и с отношениями конкуренции.

Просто вспомните, с кем вы чаще всего конфликтуете. Затем вспомните, с кем чаще всего сотрудничаете. Наверное, у вас, как и у меня, это одни и те же люди. Наши самые вовлеченные и тесные отношения – с партнерами, родственниками, друзьями или коллегами – зачастую демонстрируют взаимосвязанную природу конкуренции и кооперации.

Однако популярная литература и медиа часто ставят вопрос так: свойственна ли человеческой природе кооперация или конкуренция? Образцовым примером этой дихотомии служит резкое противопоставление бонобо и шимпанзе, наших ближайших ныне живущих родственников. Те, кто считает человеческую природу мирной, склонны поддерживать репутацию бонобо как матриархальных пацифистов, тогда как адепты “природы с красными клыками” подчеркивают стереотипный образ патриархальных агрессивных шимпанзе. Однако мы с коллегами показали, что социальное поведение этих двух видов обезьян более сходно, чем зачастую полагают. Проанализировав поведение сообществ в различных приютах для шимпанзе и бонобо, мы обнаружили, что изменчивость в пределах каждого из двух видов больше, чем различия между ними[467]. Рассмотрим, например, эмпатические реакции типа утешения и социосексуальные взаимодействия во время актов утешения. Если исходить из существующих стереотипов, можно ожидать, что подобное дружелюбное поведение будет чаще встречаться у бонобо, чем у шимпанзе. Но групповые различия показывают куда более тонкие закономерности: некоторые сообщества шимпанзе в этом отношении больше напоминают бонобо, а некоторые сообщества бонобо – шимпанзе.

Так что же, мы от рождения враждебны и агрессивны по отношению к другим (якобы как шимпанзе) или дружелюбны и миролюбивы (якобы как бонобо)? Достаточно заглянуть в новости, и ответ покажется не столь однозначным: люди обладают потенциалом как для агрессии, так и для сотрудничества. Почему бы не признать, что таковы же и наши ближайшие родственники-приматы, вместо того чтобы втискивать их в жесткие видовые стереотипы?

И конкуренция, и кооперация – движущие силы эволюции. Важно не ставить одну выше другой, а признавать сложное взаимодействие между ними. Но как традиционный акцент на конкуренции повлиял на