Высокомерная обезьяна. Миф о человеческой исключительности и его значение - Кристин Уэбб

присутствие и это может влиять на результаты экспериментов, – поведал Моджил в одном интервью, – но до сих пор этого не удавалось продемонстрировать напрямую”[422]. Когда команда Моджила заново проанализировала свои прошлые опыты, выяснилось, что мыши постоянно выказывали более высокий болевой порог, когда экспериментатор был мужчиной, чем в случае с женщинами (оказывается, лабораторные грызуны переживают больший стресс, когда чуют запах мужчины, а стрессовая реакция снижает их чувствительность к боли).

В биомедицинских исследованиях ученые стремятся держать средовые переменные под строгим контролем, и тем не менее (отчасти в силу запрета на эмпатию) под этот контроль обычно не подпадают определенные аспекты отношений между человеком и животным, такие как пол экспериментатора. А игнорирование этой переменной, как показали Моджил и его коллеги, может быть главной причиной невоспроизводимости результатов, полученных в опытах на животных, что влечет за собой важные следствия для всех видов физиологических и поведенческих исследований. И действительно, одно исследование 2022 года показало, что кетамин эффективнее как антидепрессант в экспериментах на мышах, когда их проводят мужчины[423].

Антрополог Донна Харауэй однажды написала: “Существа не предшествуют своим отношениям”[424]. И как показывают эти примеры, отношения между ученым и предметом его исследования – важная переменная[425]. Однако же человеческое измерение подобных исследований традиционно упускают из виду, на него ссылаются разве что в контексте так называемого феномена Умного Ганса, когда хотят привести довод, что всякого человеческого вмешательства следует избегать.

Умный Ганс

Большинство специалистов по поведению животных слышало предостерегающую историю об Умном Гансе, ученом коне из Берлина, который привлек всемирное внимание своим кажущимся умением решать сложные математические задачи. Когда его дрессировщик и владелец Вильгельм фон Остен зачитывал вслух уравнение, Ганс отбивал копытом правильный ответ. Говорили, что Ганс не только освоил сложение, вычитание, умножение и деление, но также распознавал музыкальные ноты и интервалы, отвечал, который час, и следил за календарем. Фон Остен спрашивал: “Если восьмое число месяца – вторник, какое число наступит в пятницу?” И Ганс давал верный ответ, отстукивая копытом одиннадцать раз[426].

Интерес общественности к этому спектаклю заставил немецкий комитет по образованию создать комиссию, которая должна была проверить достоверность заявлений насчет Ганса. Комиссия целый год внимательно изучала выступления коня и пришла к выводу, что никакого мошенничества нет. И шоу продолжалось!

Лишь через несколько лет психолог Оскар Пфунгст благодаря продуманным экспериментам разрешил эту загадку. Пфунгст обнаружил, что Ганс отбивает правильный ответ только тогда, когда видит дрессировщика и когда тот знает ответ. Он заключил, что Ганс реагирует на подсознательные сигналы дрессировщика, у которого слегка менялись поза и выражение лица, когда Ганс доходил до последнего по счету удара и нужно было остановиться.

Феномен Умного Ганса – когда невольные подсказки экспериментатора влияют на результаты – обычно служит в преподавательской практике предостережением против так называемых эффектов экспериментатора. Хотя и необходимо внедрять тщательный контроль, дабы гарантировать, что вы измеряете именно то, что хотите измерить, зачастую эффект Умного Ганса пытаются минимизировать, дистанцируясь от изучаемых существ – если не помещая животных в изолированную камеру, то как минимум надевая закрывающий лицо щиток или поворачиваясь к ним спиной во время исследования. Иными словами, минимизируя влияние личной вовлеченности. Однако, как мы убедились, это может создать собственные проблемы – породить риск объектификации животных, которым подобная клоунада (как и игнорирование их) может казаться довольно странной.

Согласно “душному” объяснению, которое Пфунгст дал поведению Ганса, лошади (в числе прочих видов) успешно решают на вид сложные когнитивные задачи, следуя простым поведенческим правилам. Подобные развенчивающие объяснения склонны изображать животных механистически: по словам Пфунгста, “вместо столь желанных интеллектуальных достижений со стороны лошади имела место просто моторная реакция на чисто сенсорный стимул”[427]. Показав, что успехи Ганса не были признаком человеческого символического мышления, Пфунгст счел поведение коня внешним проявлением куда более простого навыка, решительно не имеющего отношения к уму: “Большое количество и случайный характер ошибок показали, что интеллект тут не задействован вообще” (курсив наш)[428].

Когда я впервые узнала об Умном Гансе, меня осенило: он ведь умел нечто поразительное! Этот конь научился читать невольные подсказки своего дрессировщика, подсказки, остававшиеся незаметными для большей части человеческой аудитории (включая самого фон Остена, не говоря уже о целой комиссии внимательных экспертов). В этом свете активное взаимодействие Ганса с фон Остеном можно рассматривать как свидетельство чрезвычайно развитых навыков коммуникации (ни больше ни меньше как с представителем другого вида!). Как иронично, что одна из величайших компетенций Ганса подается как “душное” доказательство того, что он был не так уж умен![429] И что один из самых интересных и познавательных аспектов исследования – воплощенное понимание между представителями разных видов – стал эмблемой того, чего необходимо избегать при попытке понять ум животных.

Воплощенные умы

В западной философии феноменология – философское исследование опыта – наиболее решительным образом подвергла критике идею безличного, объективного подхода к пониманию мира. Морис Мерло-Понти, французский феноменолог, известен своим заявлением, что наше повседневное восприятие не отстраненное и объективное, а по своей природе является сопричастным и воплощенным. Невозможно беспристрастно наблюдать других “извне”, поскольку с точки зрения нашего переживаемого опыта ум и тело неразделимы.

Чтобы проиллюстрировать эту мысль, рассмотрим наши отношения с домашними питомцами. Вторую по счету шетландскую овчарку в нашем доме звали Эмбер, и мы с ней росли бок о бок, пока я не уехала учиться в колледж. Благодаря нашей тесной связи у меня выработалось понимание ее эмоций, намерений, желаний и характера (а у нее – моих). Я достигла этого понимания не через доступ к ее скрытому от других, внутреннему “сознанию”, а через погружение в ее воплощенную жизнь, позволившее мне глубоко настроиться на ее способ бытия в мире. По выражению социологов Арнольда Арлюка и Клинтона Сандерса: “Понимание, обретаемое нами в общении с домашними питомцами, коренится преимущественно в наших связях с ними, которые выстраиваются в ходе повседневных практических и эмпатических взаимодействий, формирующих общность биографии. Иными словами, через понимание тела и поведения домашнего питомца мы активно конструируем представление о его психике”[430].

Подчеркивая значение общего телесного опыта, феноменология отвергает картезианские и бихевиористские представления о скрытом, приватном характере психических состояний другого. Для Мерло-Понти так называемая проблема другого сознания выглядит странно с точки зрения нашего бытового переживаемого опыта: “лицо, характерные особенности и форма поведения перестают быть простыми «визуальными данными», психологическое значение которых нужно искать в нашем внутреннем опыте”, вместо этого “чужая психическая жизнь становится непосредственным объектом, целостным и наделенным имманентным смыслом”[431]. Эта проблема возникает лишь в том случае, если мы вырезаем себя