Высокомерная обезьяна. Миф о человеческой исключительности и его значение - Кристин Уэбб

Глава 7

О роли отношений

Самый сокровенный момент, который я когда‐либо делила с диким животным, застиг меня врасплох. Был День благодарения, и я проводила его со стаей медвежьих павианов в Намибии. В ноябре в пустыне Намиб стоит испепеляющая жара, температура запросто может превысить 38 °C. Идти по сухому руслу реки с несколькими литрами воды в рюкзаке быстро становится утомительно. К счастью, павианы хорошо знакомы с этим засушливым климатом, поэтому, когда солнце в зените, они укрываются в пещере, и нам всем становится немного легче. Павианы располагаются в различных нишах и впадинах грота. Мы с моей коллегой Элизой Хачард ложимся друг напротив друга, положив головы на рюкзаки, и пьем воду. В гроте свищет горячий ветер, приносящий характерный аромат растущей поблизости африканской мирры.

Через некоторое время воцаряется жутковатая тишина – безмолвие пустыни, заставляющее осознать, насколько шумно в остальных уголках мира. Только потом до меня доходит, что все спят: все двадцать с лишним павианов и Элиза. Сама я днем не засыпаю (пожалуй, я больше всего завидую тем, кто владеет этим искусством), и меня посещает знакомое ощущение: я единственная, кто бодрствует.

Затем какое‐то шевеление справа от меня возвещает, что я не одна. Самка-подросток в нише рядом со мной беззаботно перекатывается на другой бок. Слышно, как она вздыхает, обводя взглядом грот. Вскоре ее взгляд встречается с моим. Мы моргаем, глядя друг на друга в приглушенном свете и зная, что в мире бодрствования остались только мы вдвоем.

И тут до меня доходит: я впервые очутилась по‐настоящему наедине с диким приматом. Мне случалось и прежде оказываться с павианами один на один, но присутствие других членов стаи (или коллеги-человека) всегда оставалось осязаемым, даже если они были вдали или их не было видно. Меня поражает, насколько сейчас все ощущается иначе.

Обезьяна, моя бодрствующая товарка, балуется с какими‐то камешками в нише, тыкая в них пальцами. Их постукивание странно приятно. Она сталкивает несколько камешков с края ниши, искоса на меня поглядывая и ожидая реакции. Я наблюдаю за ней не как исследователь, обученный расшифровывать поведение, но как такое же животное, захваченное непосредственностью этого общего для нас момента. Периодически мы обе переворачиваемся на спину и глядим вверх, на небо. Время ненадолго замирает.

Трудно выразить словами, почему это переживание было столь глубоким. Казалось бы, мне уже случалось встречаться с павианами при более “необычных” обстоятельствах: я видела их во время груминга, боевых стычек, примирения. А здесь ничего примечательного не происходило. И все‐таки именно этот опыт я вспоминаю наиболее живо и возвращаюсь к нему мысленно чаще всего. Я много лет изучала когнитивные способности и эмоции приматов. Но никогда я не была так убеждена в существовании психической жизни павиана – не менее полной, богатой нюансами и индивидуальной, чем моя собственная, – как в тот растянутый момент взаимной встречи. На самом деле мне не было до конца ясно, что та самка думает или чувствует. Но мне было ясно, что у нее есть мысли и чувства. Что есть “кто‐то дома”, как любит говорить моя подруга, приматолог Барбара Сматс. Это было очевиднее некуда.

Встречи

В своей выдающейся статье “Встречи с умами животных” Барбара Сматс вспоминает, как жила рядом с дикими саванными павианами и изучала их[403]. Это было в Кении, возле озера Найваша. Она несколько лет странствовала вместе с ними от зари до зари, часто совсем или почти без контакта с другими людьми.

В первую очередь она должна была убедить павианов, что не представляет угрозы. Поначалу она приближалась к стае на некоторое расстояние и замирала, как только павианы пытались убежать. Дождавшись, пока они снова расслабятся, она приближалась еще чуть‐чуть. Дело продвигалось медленно, пока она не начала замечать не столь очевидные сигналы павианов: например, матери при ее приближении звали своих детенышей и бросали на них суровые взгляды. Сматс научилась останавливаться до того, как павианы забеспокоятся. Вскоре они подпустили ее достаточно близко, а затем вообще позволили свободно передвигаться внутри стаи.

Общепринятый научный термин для обозначения этого процесса – “привыкание”. Он подразумевает, что животные привыкают к исследователю, в то время как исследователь (в сущности) не меняется. Но в реальности, уточняет Сматс, это крайне далеко от истины. Чтобы заслужить доверие павианов, ей пришлось изменить в себе практически все: как она держится, передвигается, направляет взгляд, использует голос, учитывает окружающую среду и прочее. “Я осваивала совершенно новый способ бытия в мире – способ павианов”, – пишет она.

Оставаться сторонним, “нейтральным” наблюдателем часто считается в науке важнейшим правилом, чтобы не искажать результаты экспериментов или наблюдений. Соответственно, большинство методических пособий по полевым исследованиям учат минимизировать любое влияние, которое вы можете оказать на поведение животных. Сматс тоже учили, что, если павиан приближается или пытается взаимодействовать, ей следует проигнорировать его или медленно отодвинуться. Но, как она вскоре узнала, игнорирование попыток установить контакт или даже самого присутствия павианов редко бывает нейтральным актом, ведь они рассматривают ее как чувствующего субъекта – а не как нейтральный объект – в своей среде.

Хотя игнорировать приближение павиана может на первый взгляд показаться хорошей стратегией, те, кто рекомендовал мне это, не учли, что павианы упорно рассматривали меня как социальное существо. Через некоторое время я перестала рефлекторно игнорировать приближающихся павианов и вместо этого стала по‐разному им отвечать, в зависимости от особи и обстоятельств. Обычно я дотрагивалась до них или фыркала. Когда я вела себя так, как принято у павианов, животные обычно обращали на меня меньше внимания, чем когда я их игнорировала (курсив наш).

То есть, вопреки принятой практике, Сматс пришлось откликаться (а не избегать отклика), чтобы по‐настоящему понять павианов и наблюдать за их повседневными делами. Подобное взаимодействие с животными позволило ей сделать открытия, которые невозможно было сделать иным способом.

То, что павианы обращались со мной как с сородичем, оказалось невероятно полезно для моего исследования, поскольку я на своем опыте узнала важнейшие аспекты их общественной жизни. Например, вскоре я усвоила, что в базовые общественные нормы павианов входит признание социального статуса через уважение к личному пространству. Вокруг каждого павиана имеется небольшой невидимый кружок, куда животное более низкого ранга не вторгается, не уведомив предварительно о своих намерениях (обычно фырканьем) и не получив сообщения, что можно приближаться без опаски (обычно это ответное фырканье и/или подзывающее выражение лица).

Вскоре Сматс узнала о еще более тонкой социальной динамике: что личное пространство каждого члена стаи может сужаться или расширяться в зависимости от обстоятельств. Например, когда самец ухаживает за самкой, ее