Высокомерная обезьяна. Миф о человеческой исключительности и его значение - Кристин Уэбб

“низших” видов. У нас меньше генов, чем у многих видов растений, и меньше нуклеотидных пар, чем у многих растений, рыб, беспозвоночных, амфибий и простейших[361]. Так что же выделяет нас в плане биологической сложности? Или все это наша выдумка?

Конечно, чаще всего указывают на наш мозг. Человеческий мозг славят как “самый сложный объект в известной вселенной”[362] и “самый сложный известный пример организации материи”[363]. С годами сменилось немало различных гипотез о том, что делает человеческий мозг уникальным. Но по мере того, как мы на ходу меняли правила игры, приближались ли мы к ответам?

Одно время человеческую исключительность приписывали размеру мозга. Мы долго считали объем мозга показателем таких ментальных способностей, как интеллект и чувствительность, – по формуле “чем больше, тем лучше”. Но вскоре всплыли проблемы с такой позицией. Среднестатистический человеческий мозг весит около полутора килограммов. Это меньше, чем средняя масса мозга у дельфина-бутылконоса (один килограмм семьсот граммов), и в разы меньше, чем у таких животных, как африканские слоны (четыре с половиной килограмма) и кашалоты (девять).

Заметив связь между величиной тела и мозга, мы обратились к соотношению их масс (оно же коэффициент энцефализации). По этому параметру мы опережаем китообразных и слонов, но терпим унизительное поражение от множества мелких млекопитающих, включая белок, землероек и бурундуков.

Далее мы переключили внимание на единицы вычислительной мощности мозга – нейроны. Но и тут мы проигрываем: в мозге слона около 257 миллиардов нейронов, втрое больше, чем в мозге среднестатистического человека. Некоторые ученые эту разницу минимизируют, утверждая, что необходима поправка на массу тела, но так называемые поправки на энцефализацию имеют больше отношения к массе мозга, чем к числу нейронов. Мозг попугаев и певчих птиц содержит в среднем вдвое больше нейронов, чем мозг приматов той же массы (то есть плотность нейронов в мозге этих птиц выше, чем у млекопитающих) [364].

Хотя человеческий мозг содержит больше нейронов, чем мозг любого другого примата, новейшие исследования показывают, что количество нейронов в человеческом мозге не столь уж исключительно. Человеческий мозг описывают как увеличенный в линейной пропорции мозг примата, предполагая, что в нем как раз столько нейронов, сколько ожидается от мозга примата таких размеров[365]. Сходный принцип применяется к распределению нейронов и другим аспектам строения мозга. Например, размеры человеческого неокортекса и лобных долей – издавна считающихся вместилищем “высших” когнитивных способностей – относительно других частей мозга не столь уж примечательны в сравнении с другими видами, как считалось прежде[366].

Учитывая все вышесказанное, если основа ментальных способностей – мозг, то как возможно, чтобы люди, назначившие себя самым когнитивно одаренным видом, почти ничем не выделялись? Вновь и вновь мы рассматриваем наш мозг как нечто исключительное, дабы объяснить свой якобы высший интеллект. Это, однако, имеет мало смысла в свете эволюции. И тем не менее мы неизменно считаем себя исключением из эволюционных правил. Примером служит одна статья 2018 года в Vox: “Человеческий мозг настолько уникален и сложен, что вряд ли мог развиться действительно случайным образом”[367].

Итак, поиск истоков человеческой исключительности продолжается. Как предвидел научный руководитель в мои студенческие годы, нейронауки ныне обрели огромные возможности. Это одна из самых финансируемых областей во всей науке: только из Национальных институтов здравоохранения и только за 2023 год туда поступил почти миллиард долларов[368]. И все‐таки характеристики, якобы выделяющие человеческий мозг как аномалию, уже пересматриваются. Как говорит когнитивист Гари Маркус: “Если кажется, что ученые, пытающиеся найти в мозге основу человеческой уникальности, ищут неврологическую иголку в стоге сена, то так оно и есть”[369].

Конечно, нет нужды отрицать, что человеческий мозг может обладать чертами, отличающими нас от других видов, и что эти уникальные черты могут влиять на наш интеллект и сознание. Как и у всех (обладающих мозгом) видов. У каждого из нас уникальный мозг! У осьминогов, как иногда утверждают, даже несколько мозгов. Две трети нейронов осьминога распределены в его теле по восьми щупальцам. В каждом щупальце есть мини-мозг, позволяющий ему двигаться автономно, что дает этим великолепным животным возможность и локализованного, и централизованного управления своими действиями. Пожалуй, вопрос на самом деле стоит не “каково быть осьминогом”, а “каково быть девятью осьминогами одновременно”.

Другую полезную иллюстрацию дают птицы: их маленький мозг долго высмеивали как когнитивно неполноценный. Однако по ряду показателей некоторые птицы проявляют ничуть не меньше (а то и больше) когнитивных способностей, чем многие млекопитающие. Их передний мозг содержит область, которая называется паллиумом и выполняет функции, близкие к функциям неокортекса млекопитающих (области, отвечающей за сложные когнитивные способности и осознанные переживания типа боли). Но в то время как неокортекс млекопитающих имеет слоистую структуру (клетки расположены слоями), соответствующий ему птичий паллиум имеет ядерную структуру (клетки объединяются в ядра) [370]. Это показывает, что сопоставимые когнитивные способности могут развиться на базе различных анатомических структур, к чему мы еще вернемся ниже.

Наш взгляд на человеческий мозг как на особую точку вне графика основывается, вероятно, на ошибочном постулате, что всякий мозг устроен по одной схеме. Но зачем считать человеческий мозг и его организацию мерой всех вещей? Как показывают нам различные виды от птиц и пчел до слонов и осьминогов, для развития сложной психики не нужен человекоподобный мозг. А нужен ли мозг вообще?

Культ нейроисключительности

Бродя по лесу в Беркшире, я останавливаюсь передохнуть. Начало весны, и в воздухе разлита тишина, навевающая мысли о книге Рэйчел Карсон[371]. Сырая лесная земля все еще усыпана мертвой листвой и хвоей – в основном с черных берез и канадской тсуги над головой. Я нагибаюсь, чтобы завязать шнурок, и случайно отодвигаю сапогом трухлявое бревно. Неожиданный взрыв ярких красок и копошения привлекает мое внимание к буйству жизни под ногами. Знакомое зрелище: мокрицы и многоножки спешат укрыться в безопасной темноте. Но с нижней стороны бревна оказывается еще кое‐что, чего я прежде не видела: влажный, бананово-желтый организм, раскинувший десятки фрактальных ответвлений. Озадаченная, я делаю снимок и посылаю его нескольким коллегам. Один из них подтверждает: мне выпала честь встретить слизевика.

Слизевики сопротивляются научной классификации. Не животные, не растения и не грибы, они на самом деле сложные амебы, обитающие в почве (ныне слизевиков относят к простейшим – таксономической группе, зарезервированной биологами для “всего, чего мы по‐настоящему не понимаем”, по словам одного из тех, кто их изучает[372]). И хотя у слизевиков нет мозга или нервной системы, они удивительно умны. Среди их многочисленных славных достижений – репутация планировщиков городов.

Слизевики развили способность расти так, чтобы максимизировать доступ к питательным веществам, и прославились умением находить