Высокомерная обезьяна. Миф о человеческой исключительности и его значение - Кристин Уэбб

class="a">[349]. В конце концов, отмечает Брум, применительно к таким чувствам, как зрение и слух, действию сенсорных рецепторов и субъективному переживанию не присваивают различные названия. Ученые, изучающие глаза, обычно не спорят, есть ли зрение только у человека, тогда как у других видов типа рыб и мух – лишь фоторецепторы.

Тем не менее, даже если проводить подобные разграничения (как делают многие современные ученые), все больше и больше данных свидетельствует, что реакции этих якобы “низших” видов несводимы к рефлексам. В ходе своего новаторского исследования (хотя читать их статью мучительно) зоолог Линн Снеддон и ее коллеги вкололи токсины в губы форелям[350]. Эти несчастные рыбы, в отличие от форелей, которым вкололи солевой раствор, на несколько часов потеряли аппетит. Они демонстрировали аномальное поведение: раскачивались туда-сюда, тяжело дышали и терлись поврежденными губами о стенку аквариума. Последующие исследования показали, что острота подобных реакций снижается, когда ученые дают животным обезболивающее[351]. Сходные данные существуют и по беспозвоночным типа ракообразных[352]. Например, креветки, если натереть им один усик уксусной кислотой, долго трут и скребут именно его, причем это поведение исчезает, если дать им местное обезболивающее. Более того, раненый краб защищает свою рану клешней, когда поблизости есть краб-соперник.

Подобные виды поведения, которые продолжаются долгое время после травмы, трудно объяснить одной ноцицепцией. Все они укладываются в представление о боли. Пусть мы не можем знать с абсолютной уверенностью, но данные – насколько мы вправе судить – исключают сколько‐нибудь весомые основания для сомнений. Нам все еще точно не известно, почему в ходе эволюции возникла боль и какова ее функция (разве недостаточно простого рефлекса, который сам по себе предотвращает дальнейшее повреждение?), однако существуют предположения, что переживание боли помогает нам обучаться и избегать опасных ситуаций в будущем.

Многие люди, признавая, что животные испытывают боль, питают глубинное убеждение, будто человеческая боль интенсивнее. Само понятие эволюционной преемственности способно навести на мысль о спектре боли, в конце которого стоит человек. Но даже это можно оспорить с противоположной точки зрения: есть причины считать, что некоторые виды переживают боль сильнее человека. У многих животных, включая человека, ощущение крайней боли часто вызывает отключение нервной системы – это механизм, позволяющий справиться с болью. К несчастью, ракообразные не обладают этой способностью впадать в “шок”[353]. Поэтому, когда они подвергаются жестоким процедурам (наподобие варки живьем), их страдание может быть продолжительным. Или возьмем кальмаров: при травме плавника у них активируются ноцицепторы не только в области раны, но и на большом участке поверхности тела, вплоть до противоположного плавника[354]. Возможно, кальмар испытывает боль во всем теле, а не только в месте травмы. Эти открытия противоречат идее, будто другие животные переживают боль менее интенсивно, чем мы. Как и в случае с интеллектом, вероятно, существуют различные типы боли и сознательного переживания.

И как и в случае со спорами вокруг интеллекта, споры о боли как будто бы движутся лишь в одном направлении: начиная от видов, “подобных нам”, и постепенно втягивая в круг избранных более отдаленные виды. Стартуя с человеческой модели только для того, чтобы признать, что психика имеет многообразные проявления. Кто будет следующим – насекомые? Все больше данных накапливается в пользу того, что это так, и с каждым днем эта этическая проблема становится все насущнее[355]. Ежедневно триллионы насекомых выращивают на фермах, губят пестицидами или используют для исследовательских целей, и в ближайшие годы их количество будет расти. Но насекомые почти всегда исключаются из законов о благополучии животных, по крайней мере отчасти – в силу превалирующего представления, будто они не чувствуют боли: их мозг слишком мал или в нем отсутствует нервная архитектура, необходимая для чувствительности.

“Безусловно, что может существовать громадная умственная деятельность при крайне малой абсолютной величине нервного вещества”, – дивился Дарвин, благоговевший перед “удивительно разнообразными инстинктами, умственными способностями и склонностями муравьев” при крохотных размерах их мозга. “С этой точки зрения, – писал он, – мозг муравья есть одна из самых удивительных в мире совокупностей атомов материи, может быть, более удивительная, чем мозг человека”[356][357]. Недавние исследования показывают, что, хотя нервные системы насекомых и выглядят скромно, они чрезвычайно сложны и, возможно, выполняют многие из тех же функций, что и нервные системы млекопитающих[358]. Накапливается все больше данных, свидетельствующих о таком поведении животных вроде шмелей и дрозофил, которое указывает на положительные и отрицательные эмоциональные переживания, – и это при отсутствии мозговых структур, аналогичных человеческим.

В наших знаниях все еще имеются существенные пробелы (вспомним закон Эрвина – мы почти ничего не знаем о подавляющем большинстве насекомых). Но даже сама возможность, что насекомые способны чувствовать, влечет за собой глубокие моральные последствия (как указывает философ Джефф Себо, даже малая, но не пренебрежимая вероятность, что другие виды обладают чувствами, означает множество потенциальных страданий![359]). И хотя выращивание насекомых часто рассматривается как экологичная и этичная альтернатива традиционному животноводству, это, возможно, не панацея, вопреки утверждениям сторонников. Хотя бы потому, что выращивание насекомых и традиционное животноводство в настоящее время представляют собой взаимоподдерживающие системы (многие фермы, разводящие насекомых, продают пищу из насекомых преимущественно крупным предприятиям аквакультуры и лоббируют ее распространение на птицефабрики и свинофермы). А на более глубоком уровне – какой комплекс отношений с миром и представлений о нем подкрепляет индустрия насекомоводства? Что, если рекламирование массовой товаризации насекомых (по сравнению с якобы “высшими” животными типа коров) опирается на знакомую идею scala naturae и оправдывает ее? Что потребуется, дабы избежать тех же ложных иерархий, которые мы конструировали в прошлом?

Когда речь заходит о чужой психике, сумеем ли мы опираться на основания более совершенной эволюционной теории и не столь антропоцентрические посылки насчет функций мозга?

Мощность мозга

Выше мы рассматривали различные способы, которыми психологи оканчивают предложение “Человек – единственное животное, которое…”. Традиционно в центре внимания были поведенческие и когнитивные гипотезы: “использует орудия”, “обладает культурой”, “обладает разумом” и так далее. Но теперь все чаще и чаще (отчасти благодаря доступным технологиям) прожектор внимания поворачивается в сторону генетических и других биологических маркеров человеческой уникальности.

Однако же, если взглянуть на наш геном, возникает сходная картина: генетически между нами и другими видами больше сходств, чем различий. Почти каждый ген в человеческом геноме (если точнее – 98,7 %) имеет соответствие в геномах наших ближайших ныне живущих родственников – шимпанзе и бонобо[360]. Мы – три вида – более близкородственны друг другу, чем гориллам или любым другим приматам. Возможно, это контринтуитивно, но у нас, людей, геном вовсе не обязательно больше, чем у так называемых