Высокомерная обезьяна. Миф о человеческой исключительности и его значение - Кристин Уэбб

Разумеется, всегда существует риск, что мы неверно воспримем поведение данного индивида и ошибочно интерпретируем его переживания. В поведении и жизни животных (включая человека) много загадок, это одна из красот и трудностей совместной жизни. Но обычно все работает довольно хорошо. И безусловно, это лучше, чем постулировать, будто мы не можем делать никаких выводов о внутренних ощущениях окружающих. Однако мы, похоже, требуем большей уверенности, когда речь заходит о других видах. Мы склонны подчеркивать, что никогда не узнаем наверняка, обладает ли данное существо сознанием (обратите внимание: это означает такую же невозможность доказать, что оно не обладает сознанием). Это требование идеальных доказательств, по‐видимому, представляет собой неявную приверженность представлению о человеческой исключительности – современному мифу, часто облеченному в научную строгость.

По мнению основателя когнитивной этологии Дональда Гриффина, “склонность требовать абсолютной уверенности, прежде чем принять любые свидетельства ментального опыта животных, отражает своего рода двойные стандарты”[345]. Требование идеальных доказательств, указывает он, серьезно помешало бы прогрессу чуть ли не в любой области современной науки. Биологи XX века изучали хромосомы, хотя еще и не понимали точной природы генов. Темную материю никогда не наблюдали напрямую, но без нее наши теории гравитации не способны объяснить астрофизические явления. Наука имеет дело и со многими другими ненаблюдаемыми явлениями, такими как Большой взрыв и дрейф континентов. Сознание – всего лишь очередной из этих ненаблюдаемых феноменов, по крайней мере, на данный момент.

Лишь во второй половине XX века этот взгляд на человеческое сознание “с позиции здравого смысла” начал набирать популярность в науке (вспомним, что до того бихевиоризм фактически не давал изучать ни человеческое сознание, ни сознание животных). Стоило нам позволить себе заглянуть под бихевиористский ковер, как область исследований человеческого сознания стала бурно развиваться. Мы исходим из того, что люди-испытуемые – сознательные акторы, пусть даже у нас нет прямого доступа к их осознанным состояниям. Как изменилась бы наука, если бы мы распространили этот постулат на другие виды, чтобы поставить себе задачу понять, что и как они думают и чувствуют (а не думают и чувствуют ли они вообще)?

Как мы уже убедились, даже если другие виды не демонстрируют интеллекта, подобного нашему, мы не вправе заключить, что у них он полностью или почти отсутствует: “иной” не значит автоматически “меньший”! Можно ли сказать то же самое о других измерениях психики, в том числе о сознании? С эволюционной точки зрения когнитивные способности возникают для решения определенных задач. Но сознание исторически не поддается определению в функциональных категориях. В конце концов, как иногда сетуют мои студенты, самое точное определение сознания – “ощущение, каково это быть”. Но это “ощущение” не пустяк. Свидетельства сознания обычно весомее с моральной точки зрения, чем свидетельства интеллекта, – отчасти потому, что сознание лежит в основе способности страдать.

Но “могут ли они страдать”?

В 1789 году Иеремия Бентам, основатель утилитаризма, высказал свое знаменитое утверждение: что главный вопрос, касающийся морального статуса животных, “не в том, могут ли они рассуждать или могут ли они говорить, но в том, могут ли они страдать”[346][347]. Иными словами, основополагающий критерий для моральной озабоченности – способность сознательно переживать чувства и ощущения (то есть чувствительность), которая делает возможными такие состояния, как боль и удовольствие.

Ученые и философы все больше признают, что многие животные обладают чувствительностью. “Кембриджская декларация о сознании”, опубликованная в 2012 году командой выдающихся нейробиологов, гласит, что имеется достаточно доказательств, свидетельствующих о наличии сознания у всех млекопитающих и птиц и даже у головоногих типа осьминогов[348]. Но продолжаются ожесточенные споры о том, способны ли другие животные, в том числе рыбы, ракообразные и насекомые, переживать осознанные состояния, например боль. И как и в спорах об интеллекте, вера в человеческую исключительность часто принимает преувеличенные формы.

Обычный аргумент в пользу того, что другие виды не способны ощущать боль – или, если уж на то пошло, вообще не обладают сознанием, – состоит в следующем: строение их мозга отличается от нашего. Логика примерно такая: мы знаем, какие участки мозга отвечают за боль у человека; если у вас нет этих участков, вы не должны чувствовать боль. Но с этой логикой есть фундаментальная проблема. Эволюция вновь и вновь напоминает нам, что различные структуры могут служить сходным функциям. У ракообразных нет зрительной коры, сколько‐нибудь напоминающей человеческую, но они тем не менее видят. У большинства рыб нет легких, как у нас, но они все же дышат (то же относится ко всем насекомым и растениям!). Ни один хороший физиолог не сочтет человеческую пищеварительную или иммунную систему подходящей меркой для описания разнообразия и сложности метаболизма и иммунитета у животных (утконосы прекрасно переваривают пищу без желудка). Так почему, когда речь заходит о психике – будь то когнитивные способности или сознательные состояния вроде боли, – человек продолжает служить нам мерой всех вещей?

Конечно, отрицание способности других видов чувствовать боль (или удобное сомнение в наличии таковой) помогает нам справиться с диссонансом по поводу причиняемого им вреда. И опять‐таки это иронично, учитывая, какую роль эксперименты на животных играют в исследованиях человеческой боли – а значит, постулируется, что биологические и психологические реакции на боль у нас сходны. Но скептики в отношении переживания боли другими животными обычно приводят другие оправдания.

В основе подобных споров лежит разграничение между болью и ноцицепцией. Ноцицепция – это способность различать вредные стимулы, обычно сопровождающаяся рефлекторным отдергиванием. Боль – это возникающее в результате ноцицепции осознанное переживание страдания. Хотя ноцицептивная стимуляция обычно приводит к боли, фармакологические и неврологические исследования показывают, что одно может существовать без другого (не говоря уже о личном опыте – когда, например, мы случайно касаемся горячей сковородки и рефлекторно отдергиваем руку, еще не успев почувствовать боль). С эволюционно-функциональной точки зрения ноцицепция – адаптивная реакция, помогающая защищать организм от повреждения тканей. Считается, что к ноцицепции способны все животные. Но про многие виды – особенно те, у кого отсутствует определенная область мозга под названием “неокортекс”, – принято думать, что этим все и заканчивается: рефлексом без “ощущаемой” боли. Включение птиц и осьминогов в кембриджскую декларацию уже бросило вызов этому традиционному суждению. У представителей обоих таксонов, в отличие от млекопитающих, отсутствует неокортекс, однако они демонстрируют поведение и другие неврологические паттерны, характерные для сознания.

Стоит отметить, что Дональд Брум, биолог, специализирующийся на благополучии животных, однажды уподобил различение между ноцицепцией и болью “пережитку подчеркивания разницы между человеком и другими животными или между «высшими» и «низшими» животными”