Высокомерная обезьяна. Миф о человеческой исключительности и его значение - Кристин Уэбб

“так похожи на нас” лишь продлевает существование мифу о человеческой исключительности, продолжая использовать человека и человеческие способности как меру всех вещей (и тем самым укрепляет как раз ту модель мира, какой будто бы бросает вызов)? Или это необходимый и логичный первый шаг, который вот-вот полностью перевернет существующую правовую систему? Каковы альтернативы и есть ли они вообще? Запомните эти вопросы, мы к ним еще вернемся.

В зоопарках, лабораториях, приютах или в дикой природе – другие приматы меняют мое понимание того, как устроены жизнь и эволюция. Чем больше я изучаю их и учусь у них, тем сильнее размывается пресловутая граница между человеком и животным и тем больше ослабевают мои предвзятые представления о человеческой уникальности. Растет корпус исследований, показывающих, что наши близкие родичи-приматы “похожи на нас”: по своим языковым способностям, социальным склонностям, стратегиям разрешения конфликтов, эмоциям и многому другому. Мое диссертационное исследование в конечном итоге показало, что примирение у человека и у шимпанзе обладает общими глубинными механизмами, а именно – более широкой тенденцией к переключению между различными мотивационными состояниями[314]. Но делает ли это их больше похожими на людей или нас – больше похожими на шимпанзе? Откуда нам знать, в каком направлении указывает эта стрелка?

С моей точки зрения, различия в том, как мы справляемся с примирением, не менее интересны. По некоторым меркам наши стратегии можно считать более эффективными и развитыми. Но по другим меркам то же можно сказать о стратегиях шимпанзе. Например, люди часто пускаются в пространные обсуждения предмета конфликта, пытаясь его разрешить. Но язык – не гарантия понимания. Сколько раз, вступая с кем‐то в конфликт, вы обнаруживали, что попытка “все проговорить” лишь усугубляет разногласия или порождает новый конфликт? Другие приматы после конфликта используют иные виды объединяющих социальных взаимодействий (такие как груминг и объятия) и часто быстро возобновляют обычную совместную деятельность. Однажды я видела, как два взрослых самца после особенно острого конфликта быстро обнялись и синхронно куда‐то зашагали, в буквальном смысле “двигаясь дальше”. Это вдохновило меня и моих коллег на теоретическую статью о том, как совместные прогулки могут способствовать разрешению разногласий у людей вместо долгих посиделок за разговорами, после которых партнеры порой еще глубже увязают в конфликте[315]. С тех пор наши общие предсказания были проверены и подтверждены научными исследованиями[316]. Понимание того, в каких отношениях мы “похожи на шимпанзе”, помогает нам лучше понять человеческое поведение. Нельзя сказать, что у шимпанзе стратегии примирения примитивнее по форме, чем у нас самих. Просто они сходны в одних важных чертах и различаются в других.

Как недавно написал журналист Филип Болл в Guardian: “Проблема, следовательно, в том, чтобы найти такой способ мыслить об умах животных, при котором они не рассматриваются просто как человеческие умы с пониженными показателями: меньше интеллекта, меньше сознания, более или менее далеко от вершины психических способностей, какую представляем собой мы. Нужно признать, что разум – не единое качество, которым живые существа обладают в большей или меньшей степени”[317]. Как альтернативу Болл предлагает понятие, придуманное в 1984 году информатиком Аароном Слоуманом: “пространство возможных разумов”[318]. Согласно этой идее, у разума много возможных измерений. И как отмечает Болл: “Мы не ближе к центру этого пространства разумов, чем к центру космоса. Так что же еще там находится?”

Закон Эрвина

Что же еще там находится? На самом деле нам еще предстоит многое узнать, отчасти потому, что ученые традиционно тяготеют к изучению видов, больше всего похожих на нас самих. Поэтому о подавляющем большинстве существ еще так много остается неизвестным. Это называют “законом Эрвина”, его сформулировал специалист по прикладной экологии Роб Данн[319]. Закон этот гласит, что жизнь изучена куда меньше, чем мы себе представляем. Он получил название в честь энтомолога Терри Эрвина, перевернувшего наше понимание измерений жизни на Земле одним-единственным исследованием в дождевых лесах Панамы в 1980‐х годах[320]. Результаты Эрвина привели к оценке, что на планете может жить до тридцати миллионов видов членистоногих (предыдущие оценки давали число около полутора миллионов). Это открытие внушало смирение и раздвигало границы нашего научного знания. Как подчеркивает Данн, возможно, каждые семь из восьми видов животных остаются неизвестны науке. И как говорит нам современное знание, “среднестатистическое” животное непохоже на нас и не зависит от нас. Это не позвоночное и тем более не млекопитающее, это тропический жук, бабочка, оса или муха.

И этим дело не заканчивается. Наша позиция не просто антропоцентрична и приматоцентрична, она еще и зооцентрична. В среднем мы, вероятно, больше информированы о животной жизни, чем обо всех остальных существующих видах. На фотографии среды, состоящей на 90 % из растений, внимание привлекает присутствие единственного животного – это так называемая “растительная слепота”, из‐за которой мы недооцениваем флору вокруг нас[321]. Автор статьи, где вводится этот термин, привлекал внимание ученых к предрассудку, ставящему животных выше растений, “ведь биологию преподают представители царства животных”[322]. Деревья, цветы и кустарники зачастую сваливаются в общие категории, затемняющие невероятное эволюционное разнообразие. Хотя в английском языке все мхи обозначаются одним словом (moss), существует более шестнадцати тысяч известных видов мхов, а многие еще остаются неоткрытыми[323].

“Грибная” слепота, пожалуй, еще больше распространена, чем “растительная”. Однако грибы более близкородственны нам, чем растениям. Хотя мы постоянно взаимодействуем с ними (с каждым вдохом к нам в организм попадает от одной до десяти грибных спор), мы знаем о них очень мало [324]. Изучая грибки из домов Северной Америки, Данн и его коллеги обнаружили, что не менее половины видов, вероятно, прежде были неизвестны науке[325]. А как насчет бактерий? По некоторым оценкам, на Земле триллион (то есть 1 000 000 000 000) видов бактерий[326]. Как пишет Данн: “Оценки Эрвина привели ученых к мысли, что больше всего видов относятся к насекомым. Какое-то время казалось, что первенство следует отдать грибам. Теперь представляется, что в первом приближении большинство видов на Земле составляют бактерии”[327]. Миллиарды видов бактерий еще ждут своего открытия, и некоторые из них прямо сейчас обитают на вашем теле или внутри него. “Наше восприятие мира постоянно меняется, точнее, наша оценка размерности биологического мира постоянно расширяется, – отмечает Данн. – И по мере этого расширения среднестатистическая жизнь в мире все меньше и меньше походит на нашу собственную”[328].

Закон Эрвина призывает нас к смирению. Еще не изученные организмы, скорее всего, совсем не похожи на изученные, а значит, мы очень мало понимаем, как устроена жизнь на Земле. Антропоцентрические предрассудки дают нам ложное впечатление о