Высокомерная обезьяна. Миф о человеческой исключительности и его значение - Кристин Уэбб

экологическое господство нашего вида часто воспринимается как доказательство нашего необычайного интеллекта. Но, как мы покажем в одной из следующих глав, это лишь смешение господства с интеллектом (интересно, что даже английское слово mastery приобрело два значения: “мастерство”, то есть всестороннее постижение чего‐либо, и “господство”, то есть контроль и превосходство над чем‐то). Как будто господствовать – значит полностью понимать.

Короче говоря, не существует общепризнанного определения “интеллекта”, как и способа его измерить. Возможно, в самом общем смысле интеллект можно определить как показатель того, насколько быстро и успешно организмы решают проблемы выживания в своей естественной и социальной среде. Если бы шимпанзе преобразили мир, но при этом поставили под угрозу собственное существование, а тем более существование бесчисленных других видов, разве мы восхваляли бы их интеллект? Я часто слышала, как про экологическую катастрофу, вызванную господствующей культурой и экономикой, люди говорят: “Мы просто слишком умные, себе на беду”. Но такой взгляд на интеллект остается застрявшим в одном измерении – человеческом.

Человеческие мерки

Представители Homo sapiens любят кичиться превосходством своего интеллекта, но другие виды возразили бы, что все зависит от того, какие мерки прилагать.

Несколько лет назад мне выпала необычная возможность – пообщаться по скайпу с Канзи, бонобо, недавно отметившим свой сороковой день рождения в исследовательском центре в Де-Мойне, штат Айова[271]. Канзи знаменит тем, что за свою жизнь освоил систему лексиграмм – клавиатуру с абстрактными символами, – чтобы общаться с людьми, и использовал тысячи слов. В моей сфере исследований Канзи своего рода знаменитость (один мой коллега, готовясь к интервью в исследовательском центре, приподнялся, когда в комнату вошел ассистент с кофе и едой из “Старбакса”, но тут же обнаружил, что все это предназначалось не ему, а Канзи). Во время созвона, организованного коллегой-преподавателем для моего курса по поведению приматов, мы со студентами наблюдали, как Канзи нажимает кнопки на клавиатуре с лексиграммами, составляя новые предложения и (правильно) отвечая на вопросы о различных предметах вокруг него. Например, когда экспериментатор показывал на яблоко, Канзи нажимал лексиграмму “яблоко”. По удивлению моих студентов было нетрудно понять, почему Канзи стал олицетворением интеллекта человекообразных обезьян.

Но что‐то было не так. В годы моей учебы исследования языковых способностей обезьян часто возводились на пьедестал – как ключевое доказательство интеллекта других видов. Но во время этого созвона я не могла не заметить, насколько человеческим было все: помещение, где жил Канзи, люди-экспериментаторы вокруг него, английские слова, которым его учили. Сюрреалистический опыт общения по скайпу с бонобо.

Вырисовывалась знакомая тема. Выясняется, что при изучении качеств, которые, как мы считаем, делают нас умными, мы обычно измеряем специфически человеческую их разновидность (и как мы убедились, обычно даже не ту разновидность, которая универсальна для всего нашего вида) [272]. Канзи – подобно Коко, Уошо и многим другим обезьянам, обученным языку, – воплощение давней традиции знаменитых исследований, показавших, что в условиях неволи обезьяны способны освоить и использовать лексиграммы или человеческий язык жестов. Подобные исследования могут быть интересны сами по себе. Но они основываются на неявном постулате, что человеческий язык – единственно возможный. Они ничего не говорят нам о сложных языковых и других коммуникативных способностях, какими пользуются другие виды в повседневной жизни. Эту идею прекрасно выражает великая цитата, приписываемая покойному астроному Карлу Сагану: “Интересно отметить, что, хотя дельфины, как сообщают, способны освоить английский – до пятидесяти слов, используемых в верном контексте, – неизвестно, чтобы хоть один человек попытался освоить дельфиний язык”[273][274].

Высказывание Сагана сохраняет свою актуальность и по сей день: ряд других видов научился использовать человеческий язык лучше, чем мы – их языки. Но независимо от того, способны ли другие виды усвоить те или иные аспекты человеческого языка, что, если у них есть свой язык, столь же замечательный? Рассмотрим для примера язык танца медоносных пчел.

Карл фон Фриш (уже знакомый нам известный этолог) однажды заметил, что пчелы-фуражиры, найдя пищу, возвращаются в улей и начинают исполнять возбужденный танец, описывая восьмерку на отвесной стенке сот[275]. Вскоре пчела-фуражир набирает какое‐то число последовательниц, которые повторяют ее шаги, а затем вылетают и находят указанный источник пищи (вероятно, именно с этим поведением связана английская фраза make a beeline for something – “направиться прямиком к чему-то”, буквально – “по пчелиной траектории”). Поначалу фон Фриш думал, что пчелы улавливают запах цветов, который принесла на себе первая пчела-фуражир, и это позволяет им определить местоположение пищи. Но годы трудоемких исследований показали нечто куда более интересное. Медоносные пчелы кодировали для других обитательниц колонии точное направление и расстояние до пищи. Продолжительность танца прямо пропорциональна расстоянию до источника пищи: одна секунда танца соответствует примерно тысяче метров[276]. А угол между траекторией танца на отвесной стенке сот и вертикалью соответствует направлению к источнику пищи относительно солнца. Таким образом, шестисекундный танец под углом в 30 градусов правее вертикали означает, что пища находится в шести километрах, если лететь под 30 градусов правее относительно солнца.

Танец пчел – один из бесчисленных примеров революционных научных открытий, которые становятся возможными, если отбросить антропоцентрическую оптику. На самом деле языки других видов должны соответствовать их умвельтам: в них будут задействованы запахи, цвета, движения, жесты, узоры на шкуре и так далее. В конце концов, не зря все это называется “язык тела”, и ящерицам это известно лучше всех. Ящерицы Sceloporus graciosus умеют изъясняться по крайней мере четырьмя способами: с помощью позы, количества лап на земле, кивков головы и демонстрации шеи. Если вам покажется, что это слишком просто, то возможных комбинаций тут 6864, причем 172 из них часто используются[277]. Узоры на коже карибских рифовых кальмаров тоже уподобляют языку и предполагают, что у них есть даже грамматика[278]. С помощью быстрых изменений цвета и текстуры кожи они умеют передавать разные сообщения с разных сторон своего тела одновременно (например, кальмар может угрожать самцу-сопернику справа от него и вместе с тем заигрывать с потенциальной партнершей слева). Что, если эти гении многозадачности смотрят сверху вниз на тех, кто не может сказать двух разных вещей одновременно?

Часто рефлекторная реакция в таких случаях – отрицать, что это язык, настаивать, что человеческий язык представляет собой нечто особенное. Это справедливо, если распространить то же соображение и на другие виды. Как сформулировала философ Ева Майер, “человеческий язык – нечто особенное, но то же можно сказать и о языке кальмаров, и о языке пчел”[279]. Когда мы определяем язык исключительно по своим стандартам, конечно, оказывается, что у других видов его нет. Разве не интереснее – и, более того, не научнее –