Высокомерная обезьяна. Миф о человеческой исключительности и его значение - Кристин Уэбб

мире: о том, как ведут себя, выглядят, мыслят и эволюционируют виды. В конце концов, как часто шутят мои студенты, в Гарварде одна из кафедр эволюционной биологии посвящена человеку, а другая – всей остальной жизни на Земле!

Интерес к эволюции человека можно понять – в конце концов, мы люди. И человеческий умвельт, безусловно, затрудняет полноценное понимание тех видов, что непохожи на нас. Мы можем научиться ценить их интеллект, но их опыт навсегда останется практически непознаваемым для нас из‐за радикальных различий в образе жизни. С учетом нашей строго человеческой точки зрения этот барьер непреодолим. Или преодолим?

Глава 6

Мыслить иначе

“Каково быть летучей мышью?” – размышлял философ Томас Нагель в одноименном классическом эссе 1974 года [329]. Это, возможно, самая цитируемая работа в области философии сознания. В ней Нагель писал, что сознательный опыт других животных по своей природе субъективен и с трудом поддается описанию. Мы можем сформировать представление об их умвельтах, сенсорных мирах, поняв их поведенческие и перцептивные способности, но мы никогда не узнаем, каково на самом деле быть ими.

Можно попытаться представить себе, писал Нагель, “что у нас очень плохое зрение и мы воспринимаем окружающий мир через систему отраженных высокочастотных звуковых сигналов” или что “на руках у нас перепонки, позволяющие летать в сумерках и на заре, ловя ртом насекомых”. Но этого недостаточно. Это расскажет нам лишь о том, каково для нас было бы вести себя подобно летучей мыши. Нагель поясняет: “Я же хочу знать, каково летучей мыши быть летучей мышью. Но если я пытаюсь себе это представить, я ограничен ресурсами собственной психики, а этих ресурсов недостаточно для данной задачи”. Каково быть летучей мышью, заключает он в итоге, это вопрос, на который мы, скорее всего, никогда не ответим: он лежит “за пределами нашей способности к воображению”.

Проблемы сознания

Сколько себя помню, меня всегда занимали вопросы сознания. Почему эволюция породила сознание? Как оно соотносится с физическим миром? Откуда берется “я”, обитающее в моем теле, мое субъективное чувство самости? И каково сознание у других форм жизни? Порой я лежу без сна, размышляя над этими вопросами, пока бытие не начинает казаться странным на нутряном уровне. По иронии судьбы именно в моменты перед засыпанием, когда сознание улетучивается, я иногда чувствую, что близка к ответам. Приближаясь к озарению, я вдруг совершенно теряю нить размышлений (быстро прокручиваю ее вновь, выхватываю обрывки, но в конечном итоге не могу уловить ничего сколько‐нибудь связного)! Я вновь оказываюсь там, откуда начинала. Как если бы вселенная была еще не готова раскрыть мне эту тайну. Как будто она знает, что я пока еще не готова ее постичь.

Ученые и философы бьются над этими вопросами уже тысячелетия. “Сознательный опыт – то, с чем мы знакомы ближе всего, – писал философ Дэвид Чалмерс в своем основополагающем эссе на эту тему, – но нет ничего, что было бы труднее объяснить”[330]. В том же эссе Чалмерс вводит свое знаменитое разграничение между “легкой проблемой” и “трудной проблемой” сознания. Легкая проблема – понять, как физические явления (например, мозговые процессы) порождают когнитивные функции типа научения, восприятия и действия. Трудная проблема – понять, как эти процессы порождают переживаемый опыт (то есть сознание, данное как феномен; ментальные состояния с феноменальными качествами; квалиа). Горечь грейпфрута, мягкость бархата, синева неба – некоторые ученые признаются, что понятия не имеют, как объяснить подобный опыт, и подозревают, что никогда не сумеют.

Легкая проблема обычно считается разрешимой традиционными методами науки. А вот трудная проблема часто считается главным затруднением, с которым сталкиваются современные ученые, изучающие сознание. Хотя новейшие исследования в области нейронаук воодушевляют, неясно, способен ли научный прогресс в принципе решить трудную проблему сознания. Возможно, навсегда останется тайной, что порождает сознательный опыт. Но важно, что эта тайна относится в равной мере к летучей мыши и к человеку. Иными словами, эта проблема трудна не только тогда, когда речь идет о других видах, она трудная вообще.

Определение “сознания”, используемое ныне большинством философов (его часто возводят к эссе Нагеля о летучих мышах), таково: нечто обладает сознанием, если имеется некий субъективный опыт, каково быть этим чем-то[331]. В примере Нагеля летучая мышь обладает сознанием, потому что есть некое “каково быть летучей мышью”, некий субъективный опыт, хотя мы, люди, не способны переживать его напрямую. То же возражение – что “нам никогда не постичь их переживаний” – все еще часто приходится слышать в современных дискуссиях о сознании животных. Поскольку у нас нет прямого доступа к внутреннему состоянию другого, мы можем лишь делать умозаключения, основанные на наблюдениях (в философии это еще одна проблема, известная как “проблема другого сознания”). Но если это верно, то разве это не должно быть применимо к любому сознанию – включая, дорогой читатель, мое и ваше?

Третья травма

В экспедициях приходится часами наблюдать за животными, находясь все время рядом со своими коллегами и часто болтая с ними, чтобы заполнить паузы. Но, несмотря на все разговоры, тесная близость и условия глуши иногда приводят к недопониманию и трениям между участниками экспедиции – в этом недооцениваемая трудность полевой работы, хорошо мне знакомая. Может оказаться, что вы более чутки к внутреннему миру животных, за поведением которых внимательно наблюдаете, чем к миру людей, с которыми разговариваете и работаете месяцами.

Обычно считается, что внутренние состояния трудно продемонстрировать у других видов, так как (в отличие от большинства людей) животные не могут сообщить о них вербально. И все же, хотя язык, безусловно, полезен, наша способность пользоваться словами, чтобы рассказывать о чувствах, чересчур расхвалена. Если я скажу вам, что испытываю стресс, вы получите кое‐какое представление о моем внутреннем мире. Но даст ли это вам прямой доступ к моим переживаниям? Сможете ли вы с абсолютной уверенностью понять, что я чувствую? Одинаковы ли мое субъективное переживание стресса и ваше?

Насколько язык способен облегчать понимание, настолько же он может обманывать, отвлекать и сбивать с толку. Многие люди, как известно, с трудом могут понять и передать, что они на самом деле думают и чувствуют. Моя тетя превратила эту трудность в профессию. Она клинический психолог и зарабатывает тем, что помогает людям лучше разобраться в собственных мыслях и эмоциях.

Вот, в частности, почему в психологических исследованиях методы, основанные на собственных сообщениях людей, стали рассматриваться более критично. Мы неверно передаем собственный внутренний опыт по самым разнообразным причинам. Мы можем не осознавать этого, или намеренно делать натяжки, или отвечать так, как нам представляется социально желательным. Одно исследование