Высокомерная обезьяна. Миф о человеческой исключительности и его значение - Кристин Уэбб

психолог Ольга Соломон исследует уникальные преимущества, которые дети с аутизмом получают от взаимодействия с домашними питомцами, и тем самым оспаривает главенствующее представление об этом расстройстве как о нарушении способности к социализации[438].

А в специализированном приюте для людей с болезнью Альцгеймера ученые поставили в столовой и зоне отдыха аквариумы с рыбками. По сравнению с контрольными группами у пациентов, видевших аквариумы, улучшились различные показатели (среди прочего, они стали лучше есть и набирать вес), и это служит еще одним свидетельством, что присутствие животных уменьшает напряжение, чувство одиночества и беспомощности у людей, страдающих от хронических заболеваний[439].

До сравнительно недавнего времени терапевтическое применение животных слабо освещалось в мейнстримной клинической литературе и скудно финансировалось. Прежде чем задуматься, почему так, важно отметить, что для животных, вовлеченных в терапию, возникают потенциальные стрессовые факторы и проблемы, требующие строгих этических кодексов, которые бы гарантировали благополучие как пациента, так и терапевтического животного в процессе лечения. Некоторые программы подобной терапии инструментализируют животных как простые средства для осуществления человеческих целей – еще один пример антропоцентризма. Но возможно, недостаток внимания к таким методам в наибольшей степени отражает этот стойкий предрассудок. Так, в статье 2010 года о терапии с участием животных специалист по ветеринарии Джеймс Серпелл писал: “Трудно избежать вывода, что современная неспособность или нежелание медицинского истеблишмента рассматривать эту тему всерьез – наследие того же самого антропоцентризма, который господствует в европейском и западном мышлении”[440].

В наши дни методики с участием животных получают все больше признания в самых разнообразных лечебных учреждениях, включая больницы, хосписы, реанимации, дома престарелых и коррекционные школы. У этих методик есть потенциал в лечении психологических травм, депрессии, тревожности и ряда других болезней, включая хронические боли, фибромиалгию, ожирение, расстройства пищевого поведения и сердечно-сосудистые заболевания[441].

Польза тесного контакта с животными отнюдь не ограничивается официальными терапевтическими учреждениями. Только в США у людей почти четыреста миллионов домашних питомцев[442] (они есть более чем в двух третях всех домохозяйств[443]), причем свыше 90 % опрошенных считают своих животных членами семьи[444]. Исследования регулярно показывают, что совместное проживание с животными не только защищает от стресса и одиночества, но и дает чувство идентичности, собственной значимости и экзистенциального смысла[445].

Между тем набирают популярность методы терапии с помощью природы. Это направление включает в себя экотерапию и “зеленые предписания”, когда профессиональные врачи рекомендуют виды деятельности, связанные с природой, такие как садоводство и походы, в рамках плана лечения различных физических и психических заболеваний. Широко известны результаты исследований, показавших, что просто наличие кустов, деревьев и цветов за окном палаты существенно ускоряет процесс выздоровления[446]. Программы садоводства также дают многообещающие результаты в исправительных учреждениях: бывшие заключенные, которые отбывали общественные работы на открытом воздухе или в саду, демонстрируют более низкий уровень рецидивизма, чем те, кто работал в помещении[447].

Вот уже многие годы психологические исследования показывают, что отношения – основа здоровой и полноценной жизни. На курсе социальной психологии я узнала, что у человека есть “потребность в принадлежности” – врожденная мотивация образовывать и поддерживать межличностные связи с другими людьми[448]. По мнению Роя Баумайстера, одного из основателей этой теории, принадлежность – не желание, а потребность, ведь те, кто не может ее удовлетворить, страдают от различных расстройств физического и психического здоровья. Но зачем ограничивать эту потребность в принадлежности только человеческими отношениями? Мне это показалось нелогичным. Как и многие люди, я всегда ощущала глубокое чувство принадлежности по отношению к другим видам – невыразимое словами и укорененное в общих инстинктах, переживаниях, эмоциях и историях. Что, если принять более смиренный взгляд на потенциальный вклад других видов в наше благополучие?

Существуют убедительные данные в пользу того, что благотворные связи с другими видами укрепляют и наши человеческие взаимоотношения. Например, хотя большинство ученых акцентирует внимание на “единоличной” пользе от связей с домашними питомцами, исследования также показывают “эффект расходящихся кругов”, когда животные-компаньоны укрепляют человеческие социальные взаимодействия и сообщество[449]. Аналогичным образом программы общественного садоводства способствуют не только индивидуальному благополучию, но и чувству стабильности в соседских отношениях, усилению гражданской активности и снижению молодежной преступности[450].

Знание, что контакт с другими животными и естественной средой благотворен для человека, – это древнее представление, которому научные исследования придают все больше убедительности. Но важно, что оно подразумевает и серьезные последствия для нашего благополучия, по мере того как общество все больше отчуждается от природного мира (не говоря уже, разумеется, о том, какую важную роль играют другие виды в поддержании здоровых, функциональных экосистем).

“Я” и “Ты”

Во время ковидных локдаунов виртуальные занятия по моему гарвардскому курсу “Высокомерная обезьяна” проходили по “Зуму”. Ограниченные рамками мониторов, мы с моей маленькой группой студентов еженедельно встречались для обсуждения разных материалов – текстов, подкастов, а иногда и произведений искусства, – созданных людьми и для людей. Ирония ситуации (обсуждение человеческих проектов с другими людьми с помощью созданных человеком же технологий) на курсе, где отстаивалась необходимость взаимодействий не только с людьми, от меня не ускользнула. Я решила сделать хоть что‐то вопреки этой модели и ввела еженедельное упражнение в “медленном созерцании”[451] – практика, которую я продолжаю применять со студентами и поныне. Медленное созерцание основано на идее, что если мы действительно хотим познать что‐либо или кого‐либо, то мы должны потратить время на наблюдение. Это упражнение заставляет студентов уделить больше времени, чем обычно (будь то десять минут, час или целый вечер), восприятию объекта, который выбирают они сами (хотя термин “медленное созерцание” использует язык визуального, в наблюдении могут быть задействованы любые чувства). Многие студенты выбирают привычные объекты вроде домашнего животного, комнатного растения или растущего неподалеку дерева, но некоторые предпочитают более нетипичные варианты (например, провести время с горной породой или рекой).

В первый раз, когда я только ввела это упражнение, я совершила ошибку, сказав студентам, что их опыт медленного созерцания ляжет в основу их курсовых. Однако установка на то, что из упражнения нужно извлечь нечто конкретное, противоречит его цели. Медленное созерцание – это не указание, как наблюдать выбранный объект или что из этого извлечь, скорее оно поощряет терпеливое, иммерсивное внимание, способное погрузить вас в настоящий момент и сформировать более глубокую связь с наблюдаемым объектом.

Философ Мартин Бубер в своей книге 1923 года “Я и Ты” проводит важное различие между способами видения, которые называет “Я – Оно” и “Я – Ты”[452]. В отношениях типа “Я – Оно” другой – это “оно”, существующее лишь как инструмент или средство для осуществления цели: нечто, что анализируется,