Высокомерная обезьяна. Миф о человеческой исключительности и его значение - Кристин Уэбб

Так откуда мог взяться этот постулат – что среда практически не влияет на когнитивные способности животных? Как вы, возможно, уже догадались, он глубоко укоренен в древнегреческих, христианских и просветительских концепциях человеческого превосходства. Например, вспомним убеждение Декарта, что люди – мыслящие существа и только они наделены душой, тогда как другие животные – автоматы, лишенные всякого переживаемого опыта. В отличие от человека, другие виды просто реагируют на стимулы, следуя предзаданной программе, как машины. Или, как выразился Кристоф Бёш: “Человек при рождении напоминает чистый лист, на котором можно написать что угодно, тогда как животные строго детерминированы генетически”[204]. Обезьяна есть обезьяна. Крыса есть крыса. Пчела есть пчела. Неважно, где они живут.

Однако для целостной биологической сущности – живого существа – среда и жизненный опыт имеют первостепенное значение. Постулат, что так обстоит дело лишь для человека, служит иллюстрацией предвзятости в пользу мифа о человеческой исключительности: будто люди суть думающие и чувствующие субъекты, тогда как другие виды – объекты, развивающиеся одинаково в целом спектре условий среды. Хотя эти картезианские представления в настоящее время активно критикуются, они остаются удивительно стойкими во многих неявных отношениях. Чтобы понять почему, нужно оглянуться на другие научные традиции, которые обеспечили им опору.

Бихевиористский ковер

В конце долгого дня, когда небо наливается закатом, павианы начинали устраиваться на ночлег. Смеркалось, и их активность снижалась, что несколько облегчало мне жизнь. Я больше не пыталась за ними угнаться, записывая данные. Теперь я спокойно сидела и молча наблюдала, как вокруг меня разворачиваются картины их жизни. Эти моменты мне нравились больше всего.

Три подростка играют в отдалении на камнях, гоняясь друг за другом и устраивая лохматую кучу-малу. Раздраженная мамаша пытается отлучить от груди своего детеныша, и он закатывает театральную истерику (“Как ты могла!”). Поблизости две сестры чистят друг другу шерсть – занимаются безотлагательным делом, ведь становится все темнее. Внезапно я слышу позади себя громкий вопль “уау”, указывающий на воинственную стычку двух самцов. Десятки пар павианьих глаз обращаются в сторону угрозы. Не глядят на них только две чистильщицы – они утраивают интенсивность груминга, словно занятость поможет им себя обезопасить. Если приглядеться, в обществе павианов чуть ли не каждую минуту случается драма. И как во всякой драме, там нет недостатка в интригах, желаниях, скрытых мотивах и эмоциях. Невозможно по‐настоящему понять разворачивающуюся перед вами сцену, не апеллируя каким-либо образом к психической жизни этих животных.

Бихевиоризм, восхождение которого пришлось на начало XX столетия, попытался изгнать из области психологии все менталистские понятия. Идея была такова: ментальные феномены ненаблюдаемы, а значит, их существование неверифицируемо. По словам одного из ведущих адептов бихевиоризма Берреса Скиннера (вспомним “скиннеровские ящики”, где крысы постоянно жали на рычаг, чтобы получить наркотик), цель состояла в том, чтобы “предсказывать и контролировать поведение отдельного организма”[205]. Считалось, что все действия регулируются простыми правилами “стимул – реакция”, зачастую обусловленными поощрением и наказанием, – и незачем апеллировать к внутреннему миру мыслей и чувств. Таким образом, бихевиористы изображали других животных как механизмы, что несильно отличалось от образа животного-машины, унаследованного от картезианства XVII века. Эмоции и другие психические состояния животных заметались под бихевиористский ковер, от них отмахивались, и умозаключения о них считались подозрительно ненаучными.

Заметая психику животных под ковер, бихевиористы заметно отступили от позиции ранних натуралистов, таких как Дарвин, охотно признававших субъективную содержательность жизни животных. Дарвин был настолько убежден в существовании у других животных богатого внутреннего мира, что их способности к вниманию, памяти, воображению и другим состояниям сознания (даже сновидениям!) были для него вопросом банального здравого смысла. Он использовал язык одушевленности, наделяющий другие виды сложными мотивами и эмоциями, примером чего служит следующий рассказ о самцах птиц, демонстрирующих свое оперение:

Украшения всякого рода, как постоянные, так и временно приобретаемые, усердно выставляются самцами напоказ и, по‐видимому, служат, чтобы возбуждать, привлекать или очаровывать самок. Но иногда самцы щеголяют своими украшениями и не в присутствии самок, как это случается с тетеревами на току и как можно заметить у павлина; последний, однако, очевидно желает иметь какого‐нибудь зрителя и, как я часто видел, выставляет напоказ свои украшения перед курами или даже свиньями. Все натуралисты, близко изучавшие повадки птиц – как в диком состоянии, так и в неволе, – единогласно держатся мнения, что самцы находят наслаждение в выставлении напоказ своей красоты[206][207].

После первого курса аспирантуры, приняв решение отойти от лабораторных исследований, я стала чаще читать работы по этологии. Этология сложилась отчасти в противовес бихевиористской школе сравнительной психологии и подчеркивает эволюционную основу поведения животного в естественных условиях. Основоположники этологии – Конрад Лоренц (как стало недавно известно, бывший членом НСДАП), Нико Тинберген и Карл фон Фриш (вышеупомянутый исследователь пчел) – проделали работу, принесшую им Нобелевскую премию, пролив свет на поведенческие и коммуникативные паттерны других животных. Но даже они сомневались в возможности серьезного научного исследования сознания животных. В противоположность дарвиновскому способу описывать поведение животных через обращение к их внутреннему состоянию и намерениям, в классических трудах по этологии поведение часто изображается в механистических категориях. Гены диктуют поведение через инстинкт. Поведенческие паттерны “активируются” и “запускаются” средой. Организмы не воздействуют на среду, это она воздействует на них. Опираясь на приведенное выше дарвиновское описание павлиньего поведения, Эйлин Крист сравнивает общий подход этологов с подходом ранних натуралистов:

Когда то же самое поведение павлина рассматривается с точки зрения классической этологии, его значение радикально меняется… Павлин принужден выполнять фиксированный, шаблонный набор действий, и принуждают его внутренние физиологические силы, которых он не контролирует и, разумеется, не понимает… Неуместная демонстрация павлина – уже не провальное представление, а то, что он делает поневоле. Такое поведение выглядит пустым, бессмысленным и механоморфным – одним словом, бездумным[208].

Но почему “бездумность” следует считать признаком строгого научного объяснения?

Смертный грех

Крист противопоставляет эти “механоморфные” описания “антропоморфному” языку, использовавшемуся такими учеными, как Дарвин. Словом “антропоморфизм” изначально называлась ересь приписывания Богу человеческого облика. В наши дни антропоморфизмом обычно называется проецирование человеческих признаков на другие виды, и этологи вроде Тинбергена решительно против него предостерегали. В начале своей научной карьеры я узнала, что антропоморфизм – смертный научный грех, сродни антинаучности. Разумеется, нужна кое‐какая осторожность. Нельзя постулировать, что если животные ведут себя в чем‐то как мы, то делают они это по тем же самым причинам. Классический пример – выражение лица у шимпанзе, которое обычно принимают за “улыбку” (оттянутые губы, обнажающие верхние и нижние зубы). Те