Высокомерная обезьяна. Миф о человеческой исключительности и его значение - Кристин Уэбб

Видовой шовинизм в науке

Для наглядности рассмотрим исследования зависимостей. Десятилетиями экспериментальная психология изучала человеческие зависимости, используя грызунов в ящиках Скиннера – небольших ящиках или клетках, где обычно имеется лишь рычаг: животное может надавить на него, чтобы получить вознаграждение, например пищу, или избежать неприятного стимула, такого как удар током. Исследователи давали крысам возможность, нажимая на рычаг, вводить себе небольшую дозу наркотика. Они обнаружили, что крысы нажимают на рычаг часто, потребляя много героина, морфина, кокаина и других наркотиков. Исследование как будто доказывало, что крысы – а соответственно, и люди – при наличии доступа к наркотикам становятся зависимыми. Это заключение быстро подхватили и растиражировали медиа. Посыл, что наркотики вызывают непреодолимое привыкание, укладывался в господствующий нарратив того времени, который распространяли антинаркотические движения, политики и компании (лозунг “войны с наркотиками” приобрел популярность в новостях в 1971 году, после пресс-конференции президента Ричарда Никсона, когда он объявил злоупотребление наркотиками “врагом общественности номер один”[178]).

В конце 1970‐х канадский психолог Брюс Александер бросил вызов традиционным представлениям о наркозависимости, проведя ряд экспериментов, известных широкой публике под названием “Крысопарк”. Он сконструировал большой деревянный ящик, наполнил его предметами, которые нравятся крысам: платформами для лазания, колесами для бега и мячиками для игр, опилками, чтобы в них зарываться, и дал крысам много еды и пространства для спаривания. В отличие от традиционных крысиных клеток, в Крысопарке содержалось много крыс, которые жили и играли вместе.

Затем Александер и его команда провели опыты, в которых сравнивалось потребление наркотика у обитателей Крысопарка и у крыс, содержавшихся в традиционных лабораторных клетках. Практически во всех экспериментах обитатели Крысопарка потребляли меньше наркотического раствора[179]. И не просто чуть‐чуть меньше, а намного меньше (в одном случае – почти в двадцать раз). Эти результаты показывали, что зависимость крыс, живущих в ящиках Скиннера, была – по меньшей мере отчасти – обусловлена их обедненной физической и социальной средой, а не просто доступностью самих наркотиков. В наши дни ученые признают, что наркотики вызывают зависимость, однако средовые и психологические факторы тоже являются решающими, и их следует учитывать, чтобы полностью понимать причины зависимости.

Александер проводит любопытные параллели между результатами своего эксперимента с Крысопарком и нарративами о зависимостях у колонизированных народов Канады. Некогда английские колонизаторы использовали зависимости у аборигенных народов как доказательство их биологической неполноценности – якобы их тянет к алкоголю, наркотикам и азартным играм в силу некой генетической предрасположенности к зависимостям. Но, как и в случае с жителями Крысопарка, зависимости, похоже, мало проявляются в естественной среде и резко учащаются там, где личность оказывается в условиях социальной и культурной изоляции. “В обоих случаях колонизаторы или экспериментаторы, поставляющие наркотик, объясняют его потребление в изолированной среде тем, что якобы наркотик вызывает неодолимую тягу у людей и у крыс, – уточняет Александер. – Но в обоих случаях наркотик начинает вызывать ее лишь тогда, когда утрачивается возможность к нормальному социальному существованию”[180].

Эволюционный биолог Стивен Джей Гулд разоблачал аналогичные расистские предрассудки в контексте исследований человеческого интеллекта[181]. На протяжении многих лет исследования IQ, как считалось, демонстрировали, что определенные группы людей – белые жители Западной Европы – отличаются врожденным превосходством в сфере интеллектуальных способностей. Но подобные исследования почти никогда не делали поправок на политические и социальные факторы: жилищные условия, систему образования, уголовное судопроизводство, здравоохранение и вопиющее расовое неравенство. Таким образом, они способствовали распространению искаженных, расистских представлений под видом науки, сегодня широко известных как “научный расизм”.

Гулд также отметил глубокую непоследовательность в критериях выборки и протоколах экспериментов при исследовании интеллекта (стандартизированное тестирование все еще вызывает критику, поскольку использует в качестве ключевого критерия интеллекта знание, более типичное для определенных человеческих групп). Смысл его возражения состоял не в том, что исследователи интеллекта сознательно исходят из ненаучных соображений, а скорее в том, что их выводы замутняются ожиданием иерархии, которое побуждает их собирать и интерпретировать данные предвзято. Такие исследователи становятся жертвой “самосбывающегося прогноза”, как называют это психологи. Поскольку они изначально были привержены идее сущностных различий между разными “типами” людей, то они игнорировали нестыковки в собственных исследованиях. Аналогичная системная слепота существует в современных исследованиях по сравнительной когнитивистике: при сравнении людей с другими видами часто постулируется, что различия в когнитивных успехах отражают различия во врожденных способностях, а не в средовых и прочих методологических переменных[182]. Подобные постулаты редко высказываются исследователями впрямую, но они тем не менее пронизывают всю область сравнительной когнитивистики и эволюционной биологии. Люди издавна задействовали авторитет науки для подтверждения своих идей о расистских и сексистских иерархиях внутри человечества. То же самое можно сказать о межвидовых иерархиях. Я называю это видовым шовинизмом в науке. Это еще одна разновидность самосбывающегося прогноза, побуждающая исследователей извлекать или интерпретировать информацию так, чтобы она отвечала существующим антропоцентрическим представлениям о мире. К счастью, когда мы начинаем осознавать эти предрассудки и видеть, какое влияние они оказывают на результаты, наши исследования становятся качественнее и дают больше знаний о других видах и о нас самих.

В конце 1940‐х годов психолог Дональд Хебб захотел сравнить интеллект крыс, выращенных в стерильной научной лаборатории, с интеллектом крыс, воспитанных в сложной, стимулирующей среде[183]. Поэтому он принес группу крыс к себе домой, чтобы они жили у него в семье. (Мне нравится представлять, как Хебб входит в дверь, привычно вешает пальто и шляпу, а затем – довольно невозмутимо – выпускает из клетки крыс, которые разбегаются во всех направлениях, обживая дом.) Позже, когда он запускал их в лабиринты, выяснилось, что его домашние крысы гораздо умнее, чем лабораторные.

С тех пор многие исследования продемонстрировали, что размещение животных в обогащенной среде положительно влияет на их когнитивные способности[184]. В сравнении с особями, выращенными в неволе, дикие шимпанзе демонстрируют когнитивное превосходство по таким стандартным параметрам, как скорость обучения, способность к различению и понимание функциональных отношений[185]. Эти закономерности сохраняются даже после того, как шимпанзе, выращенные в неволе, пробыли двенадцать лет в обогащенной среде, а это предполагает, что понесенный ущерб когнитивным способностям имеет долгосрочный характер и его нелегко компенсировать. Сходные результаты получены на многих других животных, содержащихся в неволе под контролем человека. И образцовым примером здесь служит домашний скот.

В естественной среде обитания коровы растут в сложных социальных группах. Напротив, в молочной промышленности телят обычно отделяют от матери с рождения и выращивают в отдельных загонах. Недавние исследования показывают, что по сравнению с изолированными телятами те, которых выращивают в стаде, не только