Мифы о ёкаях. От водяных гоблинов и снежной женщины до ямамба и тануки - Майкл Энтони Фостер

месяцев спустя его отца перевели в Вест-Индию, а мать забрала маленького Патрика Лафкадио Хёрна в Ирландию. Через два года она вернулась в Грецию, оставив мальчика с богатой двоюродной бабушкой (со стороны Хёрнов). Подростка Пэдди отправили в католическую школу-интернат в Англии. В школе произошел несчастный случай, из-за него он ослеп на левый глаз, который остался частично поврежден (именно для маскировки этого увечья Хёрн на фотографиях всегда запечатлен в полупрофиль). В то же время его двоюродная бабушка лишилась состояния, и семья обнищала.

Когда ему исполнилось девятнадцать, Пэдди уехал в Америку и в итоге оказался в Цинциннати, где быстро стал успешным журналистом. Он сделал себе имя, освещая изнанку жизни: убийства, скотобойни, мусорные свалки и коррупцию. После двадцати он переехал в Новый Орлеан, где его успехи на поприще журналистики продолжились, но на этот раз «Патрику» он предпочел более экзотичное второе имя — Лафкадио. Он написал роман Chita и получил разрешение на поездку в Вест-Индию (точнее, на Мартинику), где написал еще один роман, а также успешный сборник публицистических эссе Two Years in the French West Indies. Хёрн, с его нескладной внешностью, единственным видящим глазом, беспокойным духом и неизменным интересом к фольклору, религии и оккультным практикам, везде и всегда жил на грани общепринятого, но писал о людях, местах и своем опыте вдумчивым, понятным слогом.

В 1890 году Хёрн был направлен в Японию. Перемены периода Мэйдзи были стремительными и революционными, и он понял, что всерьез заинтересовался как исчезающими традициями старой Японии, так и зарождающейся новой культурой. В свой первый год пребывания в стране, преподавая английский язык в Мацуэ, он женился на Коидзуми Сэцу, которая будет помогать ему с переводами и толкованиями еще долгие годы. Став гражданином Японии в 1896 году, Хёрн сменил имя на Коидзуми Якумо, взяв фамилию жены. Якумо буквально означает «восемь облаков», но его стоит понимать как «изобильные облака» или, возможно, «священные облака». Это первая строка самого раннего известного японского стихотворения, которое появляется в той же части «Кодзики», где Сусаноо убивает Ямато-но ороти, а также поэтическая отсылка к Идзумо, недалеко от Мацуэ, где Хёрн встретил жену.

Впоследствии Хёрн три года прожил в городе Кумамото, затем снова отправился работать журналистом в Кобэ, а потом переехал в Токио и получил должность профессора английской литературы в Токийском императорском университете. Он умер от болезни сердца в 1904 году, но успел опубликовать множество книг и эссе о Японии, создав корпус работ, который, по словам одного биографа, «является одним из лучших, когда-либо написанных об этой стране, и не теряет своей актуальности»[90]. Хёрн был мастером жанра эссе и писал обо всем: от буддизма до пословиц, от благовоний до насекомых (он любил насекомых: муравьев, сверчков, шелкопрядов и даже комаров). Он проявлял живой интерес к жутким историям, и большая часть его работ включает переведенные или переписанные версии легенд и литературных историй о привидениях. Даже названия его книг — например, «Блики незнакомой Японии» (1894), «В призрачной Японии» (1899) и «Теневое» (1900) — отражают этот интерес к потустороннему миру. Опубликованный в 1904 году, в год его смерти, «Квайдан» полон жутких рассказов, как никакие другие его работы, и включает таких ёкаев, как рокурокуби, мудзина и юки-онна.

Хёрн, вероятно, так и не овладел японским языком настолько хорошо, чтобы самостоятельно собирать и переводить эти истории. Первые годы в стране, собирая устные рассказы, в переводе он полагался на помощь жены Сэцу и других людей, а в последующие годы тщательно работал с письменными текстами (часто с помощью Сэцу), пересказывая их в прозе на своем четком английском[91]. Хотя его интересы были связаны с местными легендами, народными сказками и верованиями, все-таки Хёрн был не этнографом, а писателем, и его целью было не научно зафиксировать нарративы, а воссоздать их в литературном стиле. Действительно, хотя его рассказы часто основаны на существующих текстах, большинство из них не являются переводами; это литературные переработки, свежие интерпретации, записанные его собственным богатым и убедительным языком.

Его жена, Сэцу, писала о том, как традиционная японская сказка превращается в успешную англоязычную версию. В приглушенном свете она рассказывала истории из книг и других источников:

Он слушал мои рассказы затаив дыхание и с испуганным видом. <…> Сначала я всегда излагала историю кратко. Затем, если у меня получалось его заинтересовать, он записывал сюжет. Затем он просил меня рассказать во всех подробностях; просил меня повторять один и тот же рассказ несколько раз подряд. Если я хотела зачитать историю по книге, он говорил: «Не читай, когда рассказываешь историю. Ты должна рассказывать так, будто это твоя собственная история, — своими словами и из своих мыслей»[92].

Это намекает на решающую роль Сэцу в творческом процессе, а также дает знать о важности, которую Хёрн придавал устному исполнению истории в дополнение к письменному тексту. Талант самого Хёрна к аккуратному прозаическому пересказу на английском — одна из причин того, что многие эти истории, особенно из «Квайдана», до сих пор хорошо известны в Японии и по-прежнему, более чем через столетие после записи, доступны в японском переводе[93].

Важность Хёрна для истории изучения ёкаев двояка. Во-первых, он придавал большое значение определенным аспектам японской культуры — ёкаям и кайданам — в тот самый момент, когда Энрё и другие стремились уничтожить их как несовместимые с современностью. В некоторых случаях его приверженность всему «традиционному» могла опасно приближаться к духу национализма, особенно учитывая, что Япония в то время активно развивала армию и начала колониальные вторжения. Даже в предисловии издателя к «Квайдану» отмечается, что в момент выхода книги Япония и Россия находятся в состоянии войны и публикация тома «по тонкой иронии судьбы приходится на тот самый месяц, когда мир напряженно ожидает новостей о последних подвигах японских линкоров…»[94] В контексте модернизации и вестернизации Японии интерес Хёрна к странным и пренебрегаемым аспектам японской культуры был особенно значим: отчасти потому, что он был уважаемым учителем из-за рубежа, его признание ценности традиции ёкаев заставило снова обратить на них внимание и переосмыслить их. Повлияло и то, что он был хорошим рассказчиком, а его искусные пересказы вскоре были переведены на японский и «стали обожаемой частью современного литературного канона, знакомого каждому школьнику»[95].

Во-вторых, Хирн был романтиком и не чужд ностальгии. В отличие от Иноуэ Энрё, он не отвергал ёкаев как препятствие на пути прогресса; он считал их неотъемлемой и значимой частью японской культуры — культуры, которая менялась прямо у него на глазах. Он чувствовал, что собрать и осмыслить их было ценно, поскольку они могли дать представление об исчезающих верованиях и меняющихся взглядах на мир, а