Мифы о ёкаях. От водяных гоблинов и снежной женщины до ямамба и тануки - Майкл Энтони Фостер

он был назначен представителем Японии в Постоянной комиссии мандатов Лиги Наций в Женеве, в Швейцарии; это дало ему возможность путешествовать по Европе, посещать музеи и встречаться с иностранными учеными и даже пробудило у него интерес к эсперанто[105]. Хотя Янагита читал западную литературу по антропологии и смежным дисциплинам, пребывание в Европе дало ему возможность напрямую познакомиться с современными исследованиями и идеями, которые в дальнейшем повлияли на его собственный образ мыслей. По возвращении в Японию в 1923 году он писал передовицы для «Асахи симбун», в которых высказывал мнение о современных событиях, политике и социальных условиях; по некоторым подсчетам, он опубликовал около 380 эссе[106]. Все это время, работая дипломатом и журналистом, Янагита продолжал собственные исследования японского фольклора, публикуя (и вдохновляя публиковать других) материалы на такие темы, как ритуалы, праздники, рассказы и верования.

В 1930 году, в возрасте пятидесяти шести лет, он уволился из «Асахи симбун» и посвятил себя изучению фольклора, чем занимался до смерти в 1962-м. Помимо активных исследований и писательской деятельности, он читал лекции, издавал журналы, разрабатывал методологии, редактировал руководства по работе в экспедициях, поощрял (и помогал финансировать) местных ученых и сыграл важную роль в создании японского фольклорного общества «Нихон миндзоку гаккай» (Японское фольклорное общество). Он сам был плодовитым писателем; последнее издание его собрания сочинений (дзэнсю) насчитывает тридцать шесть томов. Конечно, Янагита проделал всю эту исследовательскую и организационную работу не в одиночку — его поддерживали многочисленные коллеги и последователи, которые часто сами были известными учеными, — но его руководство было настолько принципиально, что он единогласно признается отцом японской фольклористики. Спустя более чем полвека после его смерти многие идеи Янагиты кажутся устаревшими и потенциально проблематичными; тем не менее не будет преувеличением сказать, что он положил начало фольклористики в Японии. К лучшему или к худшему, призрак этой харизматичной и плодовитой фигуры преследует дисциплину и сейчас.

Янагита начал задумываться о ёкаях еще в начале карьеры. Хотя их изучение никогда не было в центре его внимания, ёкаи постоянно прокрадываются в его исследования, а время от времени выходят на передний план. В «Рассказах о Тоно» говорится о нескольких случаях появления призраков, а также о каппа и дзасики-вараси — поселяющемся в доме ёкае-ребенке, хорошо известном в своей местности. В дальнейшем Янагита писал о ёкаях в многочисленных коротких эссе, часто в рамках исследования других тем; изучение ёкаев представляло собой способ общего осмысления японского фольклора и фольклорной жизни. Он так и не разработал четкой методологии интерпретации ёкаев, но из его эссе мы можем извлечь три общих теоретических направления: 1) принятие неоднозначности, 2) сбор и категоризация и 3) теория деградации[107].

«Принятие неоднозначности» означает, что Янагиту не волновало, существуют ли ёкаи на самом деле; как и Эма, он полагал, что, если люди верят в их существование или когда-то о них рассказывают, нам стоит их изучать. Вообще, такое отношение в настоящее время является общепринятым в фольклористике Японии и других стран, где системы верований не опровергаются, а наблюдаются и интерпретируются. Однако в начале XX века продвижение Янагитой этого подхода резко контрастировало с методом Энрё и задало тон будущим исследованиям ёкаев и в целом развитию японской фольклористики как дисциплины, которая стремилась объяснить устройство внутреннего мира людей.

Как мы уже видели, «сбор и категоризация» ёкаев начались, самое позднее, еще в период Эдо, так что интерес к этому Янагиты был не нов. Для сбора данных о ёкаях Янагита лично проводил полевые исследования (беседовал с людьми в различных регионах), а также изучал документы и другие письменные источники. Во многих эссе он приводит примеры верований, связанных с ёкаями, и повторяет о необходимости дальнейшего сбора. Несколько месяцев в 1938 и 1939 годах он публиковал «Ёкай мэйи» («Глоссарий ёкаев»), в котором перечисляется семьдесят девять различных существ. Большая часть информации была почерпнута из местных справочников и коллекций фольклора; каждая запись содержит краткую характеристику рассматриваемого ёкая[108].

Возможно, самым значительным вкладом Янагиты в классификацию ёкаев является обозначенное им различие между юрэями (призраками) и бакэмоно (или обакэ), представленное в главе 1. Вкратце, он утверждает, что бакэмоно, как правило, привязаны к определенному месту, в отличие от юрэев, которые преследуют определенного человека. Юрэи выходят только поздно вечером и ночью, а бакэмоно предпочитают «сумеречный свет заката или рассвета», считая эту пограничную зону между светом и тьмой наиболее подходящей для своих целей: «Появляться в кромешной тьме, когда даже все растения уснули, для того чтобы кто-то их увидел и испугался, — это, мягко говоря, не очень удачный подход к делу». Хотя многие находили исключения из его правил, приведенные Янагитой отличия часто цитируются в книгах о ёкаях и часто помогают начать дискуссию на эту тему[109].

Третий элемент подхода Янагиты к ёкаям — его «теория деградации». В 1917 году Янагита писал: «Когда старые верования были подавлены и вынуждены уступить место новым, все [старые] божества [ками-сама] деградировали [рэйраку] и стали ёкаями. Иными словами, ёкаи — это непризнанные божества»[110]. Его идея заключается в том, что ёкаи были божествами, пониженными в статусе; они больше не были священны, но всё еще обладали некоторыми прежними сверхъестественными силами. Янагита повторял эту идею в ряде различных эссе на протяжении своей карьеры, используя деградацию ёкаев для оценивания эволюции человека. По мере того как люди прогрессируют и переходят к современному образу жизни, предположил он, сверхъестественные существа постепенно превращаются из ками, объектов серьёзной веры, в ёкаев, которые иногда даже комичны. В определенной степени такое отношение отражает общий подход Янагиты к фольклору и истории; он рассматривал многие современные обычаи как «пережитки» более древней, более широкой системы верований, которая со временем поблекла и исчезала все быстрее с переменами XX века.

Отношение Янагиты к ёкаям и верованиям народа продолжает влиять на ученых и писателей и сегодня. Как и в случае с другими аспектами повседневной жизни, которые впоследствии станут предметом его фольклористики, Янагита понимал, что не ученым решать, существовали ёкаи объективно или нет; если ёкаи были частью жизни народа, то они существовали как значимая и реальная часть японской культуры и их следовало изучать как таковые[111]. Серьезно отнесясь к ёкаям и отведя им значительную (если не центральную) роль в развитии совершенно новой академической дисциплины, Янагита дал понять будущим поколениям, что изучение культуры невозможно без изучения ее монстров.

Послевоенная анимация и расцвет ёкаев

Анимация ностальгии: Мидзуки Сигэру

Еще в те времена, когда страна переживала ужасы Пятнадцатилетней войны (1931–1945), Янагита отмечал, что ёкаи занимают важное место в японском культурном сознании[112]. Во второй половине XX века, когда Япония отстраивала разрушенное войной